Kiss me until I start to rot

Застрять ночью посреди озера в гордом одиночестве – развлечение, ну, прямо сказать, так себе, даже для истинного экстремала, к коим Джордисон себя, вообще-то, никогда и не причислял. Но жизнь, как известно, штука такая – особо спрашивать не любит, особенно если речь идет о твоих предпочтениях. Ей по умолчанию хочется как можно жестче, а считаться с иным мнением просто-напросто моветон. И никакие стоп-слова здесь не работают. Джои лежит на дне старой лодки, окруженный тьмой озера и удушающей тишиной. Здесь тесно настолько, что из доступных телодвижений можно, разве что, провести рукой по твердой холодной поверхности, приютившей его тело. И Джои это делает. Дно лодки, изуродованное выбившимися дощечками и изогнутыми шляпками ржавых гвоздей, ощущается словно притоптанная земля, усыпанная костями. А острые края таких же обветшавших стенок, напоминающие притупленные клыки, угрожают поранить, стоит только попытаться сбежать. Да было бы куда. «На таком убогом драккаре, брат, разве что прямиком в Хельхейм», – думается Джои, и он сам удивляется тому, какие образы подкидывает ему память в, кажется, последние часы жизни. На самом деле, удивляться было нечему: последним эпизодом, сохранившимся в памяти перед тем, как он открыл глаза здесь, посреди озера, было то, как они с Джозефом сидели на студии, тратя драгоценный перерыв на распитие энергетиков и прослушивание очередной малоизвестной норвежской блэк-метал группы. Эта запись попала в руки Джордисону совершенно случайно, но покорила настолько, что он просто не мог не поделиться ею с другом. Он был уверен, что Джо, который всегда прислушивается к его рекомендациям, оценит и непременно окунется в мрачную атмосферу альбома. Вот только вместо Джозефа окунулся почему-то сам Джои и, кажется, далеко не в атмосферу темной Скандинавии. Холод, окутавший тело, ощущается уже не так остро. Еще бы: Джои лежит в этом положении, по ощущениям, уже целую вечность. Целую вечность играет в гляделки с мертвенно-бледной луной, висящей ровно над ним и почему-то совершенно не двигающейся с места, словно застывшая в своих наблюдениях за очередной жертвой. Джои лежит здесь непростительно долго, несовместимо с жизнью долго – и это дает о себе знать. Он чувствует себя живым мертвецом. Чувствует, как под мрамором кожи копошатся муравьи и опарыши, как вдоль желудка ползают сколопендры, щекоча его стенки своими острыми лапками, как в волосах жужжат запутавшиеся мухи, мечтающие поскорее выбраться и заползти в его уши. Он чувствует себя тряпичной марионеткой, доверху набитой нечистотами. Не отводя уставших глаз от луны, он наблюдает за тем, как она, улыбаясь, протягивает к нему свои бледные лучи и, кажется, проникает ими прямо сквозь кожу, словно тончайшими иглами, оставляя после себя мелкие отверстия и ожоги. И это жгучее, жалящее чувство постепенно расползается по всему телу, заставляя сжимать зубы от боли и плавиться в ожидании агонии. Джои через силу поднимает дрожащую руку над собой и ужасается – под ядовитыми лучами на коже проступают все новые и новые язвы, сливаясь друг с другом в одну большую глубокую гниющую рану. Будто бы и сам Джои теперь гниет заживо. В нос ударяет знакомый сладковатый запах. А луна все продолжает издеваться – исказившись, она являет Джордисону лицо человека, которого он хотел бы видеть совершенно при других обстоятельствах. В сущности – вообще при любых, кроме тех, что происходят сейчас. Разлагаться заживо под пристальным взглядом Джозефа совершенно мучительно. Под наблюдением Джозефа хотелось бы нежиться на кровати, вытягиваясь и обнажая бледное тело, или хотя бы сосредоточенно выкручивать кнопки на микшерном пульте, но никак не умирать. Умирать в принципе не хотелось, чего уж таить. Джои чувствует, как к его горлу подступает неприятный колючий комок. Словно все насекомые, живые и нет, вся гниль, хотят выйти наружу, явить себя, показывая, каков истинный внутренний мир Джои Джордисона. Голова отчаянно кружится, не в состоянии зацепиться за реальность. Или это раскачивает лодку? Джои уже не понимает. Наблюдая, как плывут деревья, как наконец-то отдаляется луна, вернувшая себе первоначальный безликий вид, он окончательно теряет нить происходящего и от бессилия закрывает глаза. По ощущениям, лодка куда-то плывет. Или ее буксируют, как поломавшуюся посреди трассы тачку. Джои предпочитает думать, что он просто медленно теряет рассудок, и оставаться в тех мыслях, где он нежится в постели перед Джозефом, словно позируя художнику. Резкий скребущийся звук выбивает его из раздумий – лодка ударяется о каменистое дно. Джои морщится, кое-как разлепляет тяжелые веки и видит перед собой лицо Джозефа, прямо как тогда, на луне, только на этот раз оно не светится ее блеклым ядовитым светом. Оно будто бы настоящее? Определенно, сейчас перед ним реальный Джозеф. Влажные черные дреды, змеями сползающие по печам, заметное глубокое дыхание, встревоженный взгляд – это он его тащил из воды. Это он его спас от неминуемого. Джои тянет руку, слабо касаясь его предплечья. – Джо, ты откуда здесь? – Ты же хотел меня видеть, разве нет? – Хотел. Очень хотел. – Ну, вот. Я так и почувствовал. Джозеф кладет мокрую ладонь поверх ладони Джои, осторожно сжимает ее, с прикрытой горечью скользя взглядом чуть выше. – Я тут без тебя чуть не умер, представляешь? Мне казалось, что я гнию заживо. А еще эти насекомые повсюду и луна дурацкая с ее фокусами... – Ох, Джои. Посмотри. Вздохнув, Джозеф отводит его руку от себя, подставляя ее под тусклый лунный свет, который с радостью подсвечивает все свежие язвы, покрывающие бледную кожу. – Мне жаль. Джои молчит, не в состоянии выговорить ни слова. Он не верит. Не верит луне, не верит ее одурманивающему свету, не верит этой черной воде, этой проклятой ночи. Но не верить Джозефу он не может, даже если и он сам тоже не что иное, как гнусное порождение ночи. – Мой маленький зомби-бой, – шепчет Джо, медленно поднося израненную руку к губам и слегка дуя на нее, не решаясь на большее. Собрав оставшиеся силы, Джои поднимается, принимая сидячее положение напротив. Куда-то в бедро, сквозь джинсовую ткань, неприятно вонзается щепка. Острая, однако, но все равно не острее боли от осознания своей обреченности – на этом фоне даже горящие язвы теперь ощущаются едва ли. – Джо, неужели я?... – смотрит прямо в глаза, читая ответ и понимая, что, кажется, это по-настоящему последний шанс в этой жизни получить то, чего он хочет, – поцелуй меня, пока я еще не сгнил. Джозеф смотрит в изумлении, но все же притягивает Джои к себе. Замирая в нерешительности лишь на мгновение, он наклоняет голову и осторожно касается его холодных губ. Но почти сразу отстраняется, чтобы попросить: – Если ты хочешь остаться со мной подольше, пожалуйста, закрой глаза и не открывай, пока я не скажу. Джои, слыша отчаяние в его голосе, и сам пребывая в ничуть не меньшем, подчиняется без колебаний. Тогда Джозеф мягко надавливает ему на плечи, заставляя опуститься обратно на твердое древесное дно. Склонившись над Джои, он дотягивается до его лица пальцами, обводя мягкие черты. Несмотря на совершенно ужасающие обстоятельства, выражение его лица выглядит расслабленным, умиротворенным и, кажется, смирившимся – и в этом он, безусловно, прекрасен. Всегда прекрасен. В глазах Джо так точно. Придерживая Джои за подбородок, Джозеф склоняется еще немного и приникает к его раскрытым влажным губам. Не пытаясь сдерживать себя, он сразу углубляет поцелуй, чувствуя ответную, почти что отчаянную, страсть. Скользнув по холодной коже в сторону, Джозеф мягко целует скулу, висок, слегка прикусывает мочку вместе с металлическими колечками в ней, спускается влажной дорожкой от уха до ключицы, стараясь сильно не наседать – Джои сейчас слишком слаб. Ткнувшись языком во впадинку под шеей и подхватив тонкую кожу губами, он все же слегка увлекается, оставляя после себя небольшой красный след. Подобравшись одной рукой под футболку, он гладит покрытую мелкими мурашками кожу и царапает ногтями ребра – легонько, почти что невесомо. В ответ сверху слышится приглушенный стон. Джозеф чувствует, как его спины касаются пальцы, он чувствует, как распластавшийся под ним Джои приподнимает голову. – Пожалуйста, только не... Джои открывает глаза в тускло освещенной комнате. Он не в силах пошевелиться, чтобы различить окружающий его интерьер; все тело словно намертво сковано прочными цепями, и все, что он может видеть – это до жгучей боли по всему телу знакомый взор луны, подглядывающей за ним через приоткрытое окно напротив. Луна смотрит заигрывающе, словно задумала очередной издевательский фокус. Луна тянет свои бледные холодные ручонки к Джои и смыкает их на его шее. Резко, остро, удушающе. Страшно. Джои пытается закричать, но связки не поддаются. Также как не поддаются и застывшие открытыми глаза, заставляя его не моргая наблюдать за тем, с каким садистским наслаждением луна забирает себе его дыхание. Он приходит в себя, когда в его плечи больно врезаются чьи-то пальцы, сотрясая все тело. Джозеф. Опять. – Чувак, сколько ночей ты не спал, только честно? Меня здесь не было всего полчаса, а ты вырубиться успел. Все в порядке вообще? Выглядишь, прямо сказать, не особо. – Просто кошмар приснился. Будто бы я гнию заживо, – Джои морщится. – Будешь игнорировать сон и не такое казаться начнет. Я тебе это как эксперт говорю, меня в свое время тоже нихуево так глючило, знаешь. Ну, я и рассказывал вроде. – Ага. А вдруг ты опять нереальный и это очередной сон? Сон во сне сна, ахуеть. – Не-не, чувак, погоди, я-то реальный. Веришь? – Джозеф сильнее сжимает пальцы на плече, но по выражению лица друга считывает, что это так себе доказательство, – ну, что мне сделать, чтобы ты мне поверил? Джои молчит несколько мгновений, прикусывая губу, а потом все же решается: – Поцелуй меня пока я не начал гнить.