так теплее?

света — как падающая звезда, наверное. как сириус, что с небосвода сорвалась вниз, не выдерживая собственного сияния. тем, кто выше всех, больнее падать, а тем, кто ярче — страшнее в агонии потухать. света изнутри горит вечным пламенем, поэтому перемены часто на ступеньках в слезах проводит — мыслей слишком много, непонятное одиночество горло душит, не хочется никому мешать, а уж тем более даше. поцелуева же такая красивая и популярная, зачем ей с блондинкой возиться только потому, что подружились в младших классах? зачем они у токаровой дома сидят и смеются над подборками глупых вайнов? это не просто привычка, ведь даша могла бы уже давно найти себе других друзей, если бы захотела. видимо, не хочет, если всё-таки находит токарову, покрасневшим лицом уткнувшеюся в колени, на пролете между третьим этажом и верхним, который на ремонте вечно и куда никого не пускают. — если звезды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? значит — кто-то хочет, чтобы они были? — устало улыбается даша, цитируя маяковского, и руку на светено плечо мягко опускает. та хлюпает носом и трёт глаза кулачками, поднимая голову, — пойдём, я тебя по всей школе искала, а ты тут сидишь. выше нос! токарова всхлипывает, но уже не от того, что сердце щемит, а от того, что, кажется, она — плевочек, но для даши — та самая жемчужина. ради плевочков не рыщут по закоулкам школьной лестничной клетки; плевочкам не пытаются дозвониться, пусть телефон и на беззвучном всегда и это гиблая затея; плевочков не утешают после потока глупых, бессмысленных слёз по пустякам и не одаривают взглядами, нежностью искрящими; плевочков не зовут гулять каждый день потому, что хочется, а не потому, что родители заставляют. даша — девочка нарасхват, но выбирает именно свету, искренней поддержкой и длинными пальцами выжигая на разуме токаровой узоры, как пирографом по дереву. даша — каменная стена, такая твердая и шершавая, что до костей кожу продерешь, если попробуешь даже несильно ударить, а на ней и вмятины не останется, только бордовый мазок. но даша нецелостная — даша тоже себя одиноко чувствует, всё в себе пряча и не решаясь высказать то, что на сердце тяжким грузом лежит несколько лет; да что уж там, не решаясь даже притянуть к себе покрепче лишний раз, только бы себя не выдать. не может через слова и объятия передать, поэтому пытается разговаривать тем языком, которым умеет — языком защиты и заботы. но если у каждого по половине сердечка, можно же их как-то толстыми нитками крепко сшить, чтобы получилось одно, бьющееся и пылающее? *** осенний ветер пробирает до мурашек, тем более светина куртка — совсем не по погоде, лёгкая слишком, как бумажная салфетка по ощущениям. да и намокает от обычной непогодицы она быстрее, чем кухонная губка во время мытья посуды, так и заболеть недолго. — даш, ты мне расскажешь, почему мы не могли пойти гулять в нормальную погоду, а не вечером в ливень? — это слишком просто. так неинтересно, — поцелуева руки суёт в свои просторные карманы, щурясь и разглядывая густые мглистые облака. — неинтересно? — токарова забавно ломает брови в непонимании и пытается поспевать за широким шагом даши, добавляя укоризненно, — а я вот не думала, что заболеть ангиной — это часть увлекательного приключения. — да не заболеем мы ничем, — даша весело и беспечно улыбается, одну руку вынимая, чтобы крепко взять ладонь блондинки в свою, — тебе что, никогда не хотелось полежать в луже? первый порыв — сказать, что, вообще-то, никогда не хотелось, даже мысли такой не возникало. но если в памяти покопаться, то можно же выловить детское желание побарахтаться в грязной дождевой воде с подругой, брызгая друг на друга и пачкая одежду, за что от родителей потом обоим влетит. возразить не может, потому что это будет ложью, так что молча голову опускает и сжимает дашину ладонь чуть сильнее с лёгким румянцем — и от пробирающего до костей холода, и от приятного родного тепла, согревающего пятерню. света — клубничное мороженое приторное, которое хочется не кусать, а подождать, пока подтает, и слизывать по капле, вкусом наслаждаясь. они за дома заходят, к безлюдному парку неторопливо направляясь, а дождь, на радость поцелуевой и на страх токаровой, начинает целовать пыльный асфальт крупными каплями сильнее и отрывистее. света подрагивает и ближе жмется, второй рукой за дашино предплечье цепляясь и перебирая ногами с ней вровень. на улице не тепло совсем, но подруга шагает вперёд так уверенно, что эта уверенность и зеленоглазой передаётся с лихвой, помогая о пронизывающем ветре и стремительно краснеющей и немеющей коже на костяшках и щеках забыть. даша шутит глупые шутки обо всем, что видит, заставляя свету подуспокоиться и захихикать. вокруг — темень, небо из грязно-голубого уже в почти аспидный перетекает, тучами застилая солнце и не давая ему отдать девочкам хотя бы последние закатные лучи. тепло от него осенью всё равно мнимое, ведь не согревает ни капли, только светит пусто, оповещая людей, когда день, а когда ночь. подходящая для планов поцелуевой лужа — достаточно большая, чтобы можно было измарать в ней себя с ног до головы — разливается в бетонной щели на дороге вдоль деревьев и лавочек. даша тянет подругу в её сторону, а та и не пытается пятиться — её судьба и так предрешена. даша прямо на задницу бухается в дождевую воду, а света рядом с ней присаживается, морщась. но даше этого недостаточно, она на спину ложится, пачкая светлые волосы, и токарова её примеру следует, потому что всегда хотелось. вот так вот, по-детски, будто они всё ещё в младшей школе. на небе нефть паточно разливается — девушек теперь только неприятный жёлтый свет фонарей освещает, бликуя в тёмных зрачках. вокруг — тишина и спокойствие, нарушаемые только завываниями осеннего ветра и изредка пролетающими мимо сухими кленовыми листьями. свету потрясывает, вода за шиворот затекает, в джинсы, контрастирует с разгорячённым телом, но она только на небо взгляд устремляет, иногда жмурясь от капель. они так несколько минут лежат и молчат, пока дождь уже не таким сильным становится. даша резко поворачивается, частое дыхание ртом улавливая, и как никогда ещё крепко-крепко и жарко прижимает к себе продрогшию до костей токарову, которая так и не хочет признавать вслух, что замёрзла в этой холодной луже — по асфальту струятся прозрачные ручейки, которые направляет в случайные стороны ослабевший ливень. света в ответ несмело обнимает, и пусть поцелуева тоже промокла, руки перестают мелко подрагивать. — так теплее? в дашиных объятиях, честное слово, теплее, чем в мамином вязанном крупными стежками свитере. — ты только для того меня в такую погоду потащила в луже лежать, чтобы вот так вот обниматься? — шепчет света, утыкаясь носом в дашину грубую толстовку и коротко посмеиваясь. — может, и так, — серьёзно отвечает поцелуева, хватку ослабляя, — тебе неприятно? — нет, мне с тобой хорошо, но ты могла бы обнять меня и у меня дома?.. — я почему-то об этом не подумала, — озадаченно выдаёт девушка, на что света снова смеётся, уже громче, — эй, а что? мне надо было просто взять и прижать тебя к себе? и ещё сказать, что ты мне нравишься? я бы вообще полной идио– и замолкает резко, когда замедленно осознает, что сказала именно то, что было на уме, и именно то, что не решалась озвучивать вслух. — молодец, отработала, зато я теперь полная идиотка. — да, так и надо было, — света голову поднимает и с интересом в голубые глаза заглядывает, ловя в них смятение,, — правда, нравлюсь?.. — да… — растерянно отвечает даша и жмурится от неожиданности, когда блондинка ближе тянется и в губы чмокает. смешно брови хмурит, все так же глаз не открывая, а токарова уже увереннее снова чужих губ касается и неумело мягко целует, чувствуя, как пальцы поцелуевой на её поясе сжимаются непроизвольно, и та осторожно отвечает. света отстраняется и обратно в дашину грудь утыкается, довольно прижимая поближе. дашины губы — крем-брюле, приятное карамельное послевкусие оставляющее. — может, домой пойдём? уже совсем темно, — поцелуева смущённо кивает, так и не понимая, было ли это порывом жалости к подруге или чем-то другим, и приподнимается, а света вместе с ней, пока с одежды вода стекает, — мама ругаться будет. — я скажу твоей маме, что это была моя идея и что я тебя заставила. вся вина на мне, тебя не за что ругать. — это сработает, ты нравишься моей маме, — молчит пару секунд, губы облизывая, пока даша поднимается на ноги и за руку тянет блондинку вверх, помогая тоже встать, — ну, и мне тоже. нравишься. давно, — токарова глаза отводит, наконец напрямую говоря, а у даши гора с плеч падает, а сердце даже с таких простых слов в пятки ухает. даша — как солнце, наверное. как одинокое раскаленное небесное тело, что освещает путь, взамен заживо сгорая. но если сердечко рвано колотится, значит, она и не солнце вовсе, а обычный живой человек. если родная девочка со светлыми волосами рядом идёт, со скромной улыбкой крепко сжимая ладонь, — то поцелуева и не должна больше держать все в себе в ожидании взрыва. а если губы помнят чужие, пока в разуме ласковый шёпот — то они больше не должны быть одинокими.