Пустота внутри

      С Санзу весело и легко. С Санзу можно принять таблетки и забыть обо всём на свете. Можно смеяться до упаду, нести всякую чушь и не думать совсем ни о чём. Это раззадоривало, раскрепощало, и всё, чего хотелось — смотреть в его расширенные зрачки и не думать больше ни о чём. Всё было, как в блядских дорамах с приторно-сладким сюжетом — весь мир замирает, и есть только вы. Не хочется больше ничего и никого другого. Такой распорядок дел даже устраивал, нравился Миве. Это не было похоже ни на что другое. Не было похоже на прежнюю жизнь, где не было места такому ебанько, как Харучиё Санзу.       С Санзу тяжело. С Санзу нужно подбирать слова, не говорить лишнего, особенно о его работе и боссе. Нужно быть терпеливой и не ебать ему мозги, а то иначе… плохо всё кончится. Желательно не смотреть ни на кого другого, соблюдать некий свод правил, что Санзу придумывал на ходу. Ходить только от дома до работы и наборот. Также стоило сократить общение с представителями мужского пола, ибо… он узнает всё. Миву это не устраивало, её это раздражало, но только хотела она возразить, как понимала — не сможет. Сердце билось быстро-быстро при взгляде на него и непонятно, отчего это было. То ли из-за тёплых чувств к нему, то ли из-за страха.       Впрочем, одно другому не мешало.       В Санзу борются два начала. Миве понадобилось время, чтобы прийти к данному выводу. Мива не сразу заметила, как оказалась в ловушке, которую сама и захлопнула. Гадкое чувство скребло внутри, но Мива ничего и никому не скажет. Не поймут, осудят. Ёсида в обществе живет не первый год и знает, как реагируют на что-то подобного плана. Пока Санзу был верным псом Майки, у неё складывалось ощущение, что она стала верным псом Хару. Она уже перешла все точки невозврата. Пути назад и впрямь уже не было.       Отчаяние и безысходность — единственное, что преследует её всякий раз, когда действия таблеток прекращаются, а Хару, уходя на очередное убийство, оставляет её одну, сидящую у унитаза, ведь всякий раз ей всё хуже и хуже.       Её организм уже даёт намёки, что пора бы прекращать. Только вот Мива продолжает. Встречает Санзу с улыбкой на губах, дрожью в ногах. Дыхание спирает от каждого его прикосновения. И сейчас Ёсида была уверена на процентов сто, что это было из-за страха. Её не ждёт никакого счастливого будущего. Её вообще будущее никакое не ждёт, потому что, если так всё и продолжится, Мива просто будет гнить в канаве. Это её предел, как ей кажется.       Да и сама Мива уже, кажется, пытается приблизить это событие.       — Мудак ты конченный, Санзу! — И в порыве эмоций летят тарелки, всё, что попадается под руку и ей, и ему. Ёсида орёт до хрипоты в горле, получая в ответ точно такие же оскорбления. Она знает, что Хару может ударить. Она знает, что он это сделает. Но Мива в состоянии аффекта, ей абсолютно пле-вать, ей хочется упрямиться, ругаться, потому что нервы не выдерживают. Потому что она устаёт, потому что в такие моменты она хоть на долю секунды может почувствовать себя живой, ибо Санзу искоренил в ней всё хорошее.       Само знакомство с ним должно было насторожить, но чувство самосохранения у неё отсутствовало, по всей видимости. Когда ты видишь, как один человек избивает другого, ты должен бежать в другом направлении, а не идти навстречу. Мива всегда была отстранённой, с причудами… ну, со слов других уж точно. Н е н о р м а л ь н а я. Как говорили дети со двора, как она впоследствии втолковала сама себе. Уже тогда нужно было обращаться к специалистам, однако теперь уже было поздно. Она вбила последний гвоздь в крышку своего гроба, когда познакомилась с ним.       Мива Ёсида всего-навсего терпила, как вежливо выразились коллеги Санзу. Спорить она тогда не стала, зато ежедневно устраивала себе прожарку. Так и стали появляться срывы. Так и стали вырываться все негативные — гнилые, — чувства наружу.       — Стерва, блять, придурочная психичка! — вторит ей Харучиё, медленно надвигаясь на неё. А она стоит, ждет. Не терпится получить новую порцию боли. Это было сравнимо разве что с новой дозой… Эффект такой же. Ломка, чувство разочарования, боль. Глаза у неё совсем пустые, чёрные, бездонные. Не выражают они ничего, совсем. Просто смотрят на Санзу и ждут.       Ждут, когда это, блять, кончится.       А потом Харучиё будет невинно хлопать глазами, пока сама Мива будет прикладывать лёд к расцветающим гематомам. Вся её жизнь превратилась в ад. Ёсида сама начала эту прогулку по семи кругам, пока он, словно дьявол, измывался над ней.       Мива перестаёт улыбаться, совсем. Харучиё же всё меньше приходит к ней. Наигрался, сломал, выкинул. Хотя… с последним ещё можно поспорить, потому что она дышит. Потому что Мива его собственность, потому что она никуда не уйдёт, пока живая. Да и дело всё в том, что, на самом деле, она его ждёт. Ёсида давно сложила голову на плаху, а Харучиё стал её персональным палачом.       «Это какой-то идиотизм!».       «Обратись в полицию, дура!».       «Ничем хорошим это не обернётся!».       Так говорили ей её немногочисленные подруги. Мива им сама ничего не говорит, но те понимают без всяких слов. Они видят его, видят её состояние, и сложить дважды два не составляет никакого труда. Вся эта ситуация слишком прозрачная. На их выпады Мива никак не отвечает, глубоко вздыхает и покидает их компанию. В следующий день она блокирует их номера и перестаёт общаться. Потому что слышать их слова не может. Правда слишком невыносима.       Да и не сильно-то она и расстраивается прекращению общения с ними. Может быть, оно и к лучшему? Так нужно. Зачем ей вообще кто-то? Зато у неё всегда будет собственный дьявол.       Мива не хочет его видеть.       Мива не хочет о нём думать.       Мива просто не хочет его.       Жить тоже не шибко хотелось.       Мива Ёсида не видит Харучиё Санзу уже неделю. Он не приходит к ней. Не берёт трубки и игнорирует каждое сообщение. В груди теплится надежда, что он умер, и тогда она сможет попробовать начать жить заново. Некий оптимизм, на удивление, вселяется в неё. Она всё ещё не улыбается, а в глазах всё та же чернота, но… она уже учится не думать о Санзу. Правда всё равно не выходит. Все попытки тщетны. Но, несмотря на это, в жизни, вроде бы, всё хорошо, за исключением одного — пустоты в груди. Миву бесит собственная слабость и привязанность.       Она уже просто не может без него.       Всё рано или поздно кончается. Мива осознаёт это, когда открывает дверь, а за ней стоит он — Хару. Слегка подбитый, с расширенными зрачками, шатающийся и совсем не опрятный. Ей впускать не хочется его, в голове всё горит синим пламенем, оставляя за собой пепелище. Ёсида не должна его впускать. Но собственное тело не подчиняется остаткам здравого смысла, а посему в скором времени он оказывается внутри её квартиры. Их история ещё не закончена, так говорит он ей. В его голосе нотки самого настоящего безумия. Только взгляд тёплый, такой неестественный для него. Ёсида пугается.       Совсем не напрасно.       У Мивы на её светлой коже появляются шрамы. Не как у него, не такие кричащие, однако говорили они всё равно многое. Например, о принадлежности. Таким образом и волосы она красит. Ёсида становится тенью былой себя. Безэмоциональная, однако, с его слов, ей так даже лучше. Санзу даже периодически водит с собой её. Устраивает романтические свидания во время пыток. Иногда и в свет выводит, но в те моменты ей приходится умело скрывать все те отметины, что Хару оставляет на ней.       Но Миве нормально, она привыкает. Это становится неотъемлемой частью её жизни. Санзу тоже.       — Мне хорошо с ним, — кривит губы в улыбке Мива, отвечая на заданный вопрос. И какого тебе вообще с этим психом находиться? Его коллеги смотрят на неё с сожалением, видя, насколько же ситуация хуёвая. Видя, что от девчонки не осталось ровным счётом ничего. — Я не могу представить свою жизнь без него. — Да и он просто не позволит даже помыслить об этом. Она и он — это уже как одно целое, а если вдруг она захочет разорвать их священную связь… Санзу ведь узнает. Наверняка. — Он моё всё.       И вроде бы должно звучать мило. Да и говорит Мива это честно, однако голос всё равно равнодушный. Безжизненный.       Харучиё это нравится. Даже очень. Так у него проводится параллель с другим важным для него человеком. Санзу берёт чувство гордости за себя и за проделанную работу. Кажется, подобных чувств он не испытывал даже при убийстве предателей. Для Харучиё подобное в новинку, поэтому он упивается этим сполна. Мива ему даже действительно нравится. Она никакая, бесхребетная, но… то ничто, что зародилось в ней, завораживает. Поэтому он и хвастается ею перед всеми.       Чуть ли не кричит, мол, гляньте, это всё сделал я.       Только никто этого не оценивает по достоинству. Все лишь осуждают, но Санзу даже и не удивлен вовсе. Они, эта тупая толпа, ничего не понимают. Будь на то его воля, он расправился бы со всеми. Люди без вкуса. Люди, что могут в любую секунду предать его хозяина. Харучиё лишь закатывает глаза и решает увести своё произведение искусства. Харучиё протягивает ей руку. Он зовёт её на собственную смерть. И Мива, чёрт возьми, идёт. Послушно, в вырытую могилу. Иначе она уже и не может.