while the sun is dying.

«скажу тебе честно… порой, это всё действительно пугает меня до ужаса.»

***

      в уши бьёт противный звон будильника. дотягиваясь рукой до телефона, пальцы неуклюже нажимают на качельку громкости, чтобы выключить его. снова тишина. колющая между ребёр, прокручивающаяся ножом в сердце, но тишина.       дима с трудом открывает глаза и видит размытое подобие потолка. слегка щуриться и пытается сфокусировать взгляд. со слегка противным чавканьем проводит языком по всей полости рта, пытаясь смочить её — было ужасно сухо, и это бесило.       он набирает полные лёгкие воздуха и чувствует, как те сильно болели. честно, он не помнит, до скольки они с антоном сидели и разговаривали обо всём на свете, и сколько точно он выкурил сигарет, но кажется, что почти всю пачку, причём что она была полная и ещё даже не вскрытая.       он просил себя не курить так много, особенно на ночь. антон просил то же самое. без упрёка, просто с заметным волнением в глазах. он обычно никогда не лезет в такие дела, не осуждает и не ругает, прекрасно понимает, что тяжело, знает, что больно.       а потом в голову пулей ударяет осознание.

антон.

      резко подняв голову, дима стукается макушкой в чужой подбородок и облегчённо вздыхает, а после смотрит в окно.       облака жадно и жестоко сжирали яркое солнце своим видом и с каждой секундой света в квартиру било всё меньше и меньше. это было похоже на то, что происходило вокруг сейчас. никакого света, никакой единой надежды, что станет лучше.       сердце начало отбивать ритм, словно последний отсчёт, словно это последние секунды. било по черепу, было ощущение, будто всё резко стало холодным океаном, из которого не было возможности выплыть. было легче захлебнуться, чем пытаться спасти себя, но руки наивно тянулись к единому лучу, пробивающемуся через водную гладь.       всё тело пробивало ужасной дрожью и холодом. тем самым холодом, от которого шли мурашки по коже и стоял громкий стук зубами. только внутри билось осознание, что немого крика никто не услышит, никто не захочет его слышать. все заняты своим.       у всех закрыты уши и заклеен рот. и они принимают это, не пытаются бороться с тем, что происходит.       дима вновь делает глубокий вдох, уже скорее напуганный и сжимает футболку в области груди. снова чувствует боль внутри, но после сразу же ощущает тёплые поглаживания по голове.       хорошо, что антон не видел его лица — потерянное и немного напуганное. побрацкий всё ещё не может привыкнуть к тому, что происходит между ними. не привык к тому, что спит на большой и мягкой кровати с кем-то, кто любит его. кого-то любит он. не привык к тому, что к нему хорошо относятся. не привык к тому, что его защищают.       дима человек интересный — всегда махал рукой на чужие предложения помочь. говорил, что сам справится, даже когда внутри разрасталась огромная дыра, которая била невыносимой болью. интересен и ебучим комплексом провинциала, с которым он не мог справиться по сей день. нет, он конечно был всем благодарен антону. он правда помогал, много разговаривал с ним, оставался спокойным, когда дима срывался и пытался доказать, что на самом деле он не такой уж и, на самом деле, хороший человек.       у антона не были закрыты уши. а порой срывал скотч со рта и говорил полезные, важные и хорошие вещи. говорил спокойно, не повышал голос и всё равно он звучал так тепло. так, словно они знакомы всю жизнь, так по-родному.

дима был уверен, что не достоин этих слов.

      — сегодня суббота, помнишь?       звёздочкин мягко выдыхает через нос. он не терпел диму, искренне любил, был готов помочь с чем угодно. знал, что тому тяжело. он мог помочь. он смог справится со своей болью. может не полностью, всё ещё ловит небольшие триггеры, но они забываются.       чем-то боль димы ему напоминала его боль. это была не жалость, это было самое что ни на есть сочувствие. было до слёз жаль, что он столкнулся с этим.

слёзы.

      резко всплывает. дима держит антонову ладонь и гладит, гладит так осторожно, словно делает неверное движение и любая косточка в миг сломается в труху. мягко улыбается, смотря в стеклянные от слёз глаза звёздочкина. видит его внутреннее противостояние с самим собой.

«поплачь. я рядом, всё нормально.»

      это было чем-то ударным, бьющим по лёгким и выбивающим из них весь воздух, и не позволяющим взять его снова.       антон сломано сжимает зубы до скрипа и падает лбом на чужую грудь, ощущая как сердце сжимало до коликов, а глаза и нос ужасно жгло. по щекам не спеша сбегали слёзы. такие маленькие, сверкающие в свете небольшой настольной лампы.              у них была странная связь — натянутый канат. за последнее время он стал чересчур крепким, настолько, что даже если зубами вцепишься — не раздерёшь.       — а? да… да, точно. суббота, ага.       почему-то внутри сделалось больно. по сути от собственной глупости. он ведь действительно не знал, какой сегодня день недели. и какой вчера был. и позавчера, и…       дима резко дёргает головой и вскакивает, впиваясь локтями в матрас кровати. снова смотрит в потолок. видно чётко — плотно натянутый бежевый потолок, в котором он размазано видел собственное отражение.        а потом смотрит в окно — солнце с трудом, но пробивается сквозь густые и тёмные облака, весело вбрасывая яркий луч на пол и небольшую часть кровати.       — всё нормально?       им обоим жилось тяжело. нет, антону не из-за димы, вовсе нет. антону из-за самого себя.       а диме… а диме тоже из-за самого себя.       — блять… блять, прости.       побрацкий с обидой сжимает пальцы в кулаки и резко впивается ими в одеяло с глухим стуком. он не чувствовал себя собой сейчас. он не чувствовал себя человеком. живым, способным понимать чужие, и в том числе, свои, сука, эмоции.       потерянная в дождливую погоду псина. побитая, измученная и голодная, желающая лишь тепла и хотя бы крошку чёрствого чёрного хлеба.       — я пил?       у димы учащается дыхание. только сейчас он понимал, что у него невыносимо болела голова. так, будто она сейчас взорвётся вовсе не ярким фейерверком. было до ужаса страшно, он надеялся что ему скажут, что на самом деле всё в порядке, а голова болит просто из-за недосыпа.       — дим, всё нормально. ты ничего не делал, просто лёг с-       — я пил.       дима срывает жалкий писк, но ему правда хотелось верить, что он не устраивал сцен с очередным поливанием себя отборным дерьмищем, которое антон снова загребал в тачку, а после мягко гладил по плечу и говорил, что на самом деле дима не такой, на самом деле дима хороший человек.

какая разница? он бы всё равно не поверил.

      — сука.       звёздочкин молча понимает и грустно улыбается, когда нежно обхватывает диму сзади и заваливает его на кровать обратно. ничего не говорит, крепко обнимает и гладит по голове.       слова не нужны, они прекрасно понимают друг друга и без них. чувствуют друг друга на каком-то более высшем уровне и это ощущалось как-то дико, почти невозможно, словно такого не бывает, это глупость!       а в то, что такое бывает, всё же приходилось верить. вот они, прямо здесь, рядом друг с другом, обнимаются и пытаются помочь друг другу, спасти и уберечь от всего жестокого ублюдчества этого мира.       дима немного приподнимается и опустошает весь стакан, в который была налита ледяная вода, чтобы наконец нормально смочить горло и избавить его от мучений ощущения засухи. сразу стало легче, а после он снова завалился на антона и тяжело вздохнул.       ну почему с этим придурком было так хорошо? он не мог до сих пор поверить, что такой идиот был способен заставить его чувствовать себя хорошо, даже когда было ощущение, что его уже ничего не спасёт.       такой спокойный, мягкий и ровный, способный помочь и дать хороший совет. принимать эту помощь было всё ещё трудно, до ужаса тяжело настолько, что в первое время побрацкий сильно срывался, пытаясь объяснить сотый раз, что никакая тупая помощь ему не нужна, и вообще, «занимайся своими делами».       потом стало лучше. и лёгкие болеть стали реже, и временами сигарет было максимум штуки две-три, и вообще, дышать стало куда свободнее.       — дома сегодня будем, да?       диме как-то потеплело внутри от этих слов. антон слишком хорошо его не знает, помнит, что по субботам он не любит куда-то ходить, особенно после бурной ночки. хочет только отлежаться и отоспаться.

      желательно в объятьях кого-то родного.

      — да.