blood sweat & tears.

***

      — Сону-я, тебе не кажется, что это слишком?.. — Хисын осматривает самого себя в зеркале, невольно прикрываясь руками. Он не чувствует себя комфортно в таком образе.       — Слишком красиво? Да, мне тоже нравится.       Сону, будучи довольным собой, улыбается отражению Ли и поправляет его костюм, чутка сползающий с плеча. Слишком много деталей, которые открывают бледную кожу и щекочут её алыми нитями, выпущенными из краёв. Многочисленные рюши и кружева, выполненные из мягкой ткани, торчат в разные стороны, блокируя активные движения. На шее же красуется многослойное жемчужное ожерелье с кровавыми бусинами-каплями. Он, видимо, идёт покрасоваться и показать кимово творение на себе.       Впрочем, Хисын понимал, на что шёл, когда согласился пожертвовать собой и своим видом, но даже не предполагал, что его разденут до тех масштабов, которые сам-то показывать боится.              — Сону-я, — канючит в сотый раз старший, пытаясь хоть как-то повлиять на юношу, хитро улыбающегося и бегающего взглядом по чужому телу, по его открытым участкам.       — Никаких возражений, хён! Ты обещал пойти в том, что я тебе сделаю, так что не ной. Да и тем более, — взяв косметичку, доверху набитую различными средствами, Сону разворачивает Хи на стуле и присматривается к его лицу, соображая возможный макияж, — тебе пора отдохнуть, расслабиться. Ты заебёшься экзы писать, а мне потом с тобой что делать?       Хисын лишь обречённо вздыхает, потому что иных возражений у него и быть не может. Сам вручил себя в руки дьяволёнка, на голове которого действительно красуются чёрные рожки, сам себя загнал в эту ловушку.       — Только без броских теней, пожалуйста.       — Так уж и быть, — будто дразнясь, посылает краткий чмок в воздух и отходит сразу же, замечая воинственно-недовольный взгляд напротив.       Для Ким Сону не составляет труда накрасить хёна, при этом подобрав необходимую палитру и сочетания, которые так же подойдут и под костюм, который толком и не несёт определённого названия. Хисын, смотря на себя в зеркало и исключая факт существования открытой кожи, видит окровавленного ангела или что-то в этом духе; Сону же и вовсе отрицает значимость костюма, спихивая все его достоинства на то, что он охуенно сидит на теле старшего.       — Готово.       Развернув Хисына обратно к зеркалу лицом, Ким улыбается и довольствуется проделанной работой, не скрывая собственную гордость, — Хисын же осторожно прикасается пальцами к губе, нарочно окровавленной равно по центру, и клянётся, что чувствует фантомную боль: выглядит слишком реалистично. Нижнее веко подчёркнуто алыми тенями, а верхнее чутка затемнено чёрными, плавно переходящими в небольшую дымчатую стрелку.       — Нормально, спасибо.       — Ты охуел? Это нереально красиво, а не «нормально»! Перестань киснуть, иначе я лично спою тебя соджу и закину в тебя мармеладных глаз для закуски.       Отвлекшись от собственного отражения, Хисын замечает приоткрывающуюся неспешно дверь и заглядывает в щёлку, пытаясь понять, кто заходит. Впрочем, никого в квартире Сону быть не может — никого, кроме Пак Сонхуна, который довольно часто гостит здесь.       — Сонхун-а, помоги мне, а.       — Если бы я мог, хён, — ожидаемо, но попытаться стоило.       Сонхун, тоже попавший под руку дьявола и присевший на кресло, стоящее рядом с туалетным столиком, поправляет нимб, болтающийся на пружинке, и хмурится, когда ободок неприятно царапает кожу на голове. А Хисын, уже глазами явно умоляющий, жалобно на него смотрит и, осознав свою безвыходность, вздыхает, опуская голову.       — Да ладно тебе! Мы же рядом будем, пока ты не найдёшь себе компанию. Я дам тебе пиджак, если не перестанешь думать о том, что ты почти голый в этом костюме. Или кардиган у Хуна возьмёшь — тебе по цвету подойдёт. Не ссы, короче.

***

      Хисын замерзает даже в куртке, продолжая винить во всём пошло открытый костюм, и жмётся плечами ближе к Сону и Сонхуну, которых он рассаживает порознь в такси. У окна сидеть ещё холоднее, ведь вечером поднимается ветер, едва замечающий преграды в виде дверцы машины.       Заплатив за проезд, Ли последним покидает салон такси, делая это с огромной неохотой, и кутается в шарф сильнее, пряча мраморный нос. Сону лишь усмехается, глядя на это, но помогать не спешит — не то чтобы он знает, как помочь; Сонхун тоже стоит у входа молча, пуская изо рта пар, клубами поднимающийся вверх, и кусает губы — съедает весь блеск, который Сону ему нанёс.       В помещении теплее. Хисын стягивает с шеи шарф, как только чувствует горячий воздух, прогретый нетрезвой толпой и их нескончаемыми танцами; шевелит пальцами на руках и ногах, разгоняя кровь по всем замёрзшим конечностям. После, конечно, не отстаёт от Сону и Сонхуна, вслушиваясь в музыку — она становится громче и громче, как только парни пересекают эпицентр событий.       По танцполу, окружённому барной стойкой и другими столиками, разбегается запах алкоголя и сладкого дыма от электронных сигарет и кальяна; танцующие макушки пестрят различными цветами благодаря шару, расположенному у потолка и бликующему каждую яркую деталь — например, красный нос клоунессы, задирающей голову.       Сону, держащийся за руку Пака, смирненько шагает рядом и оглядывается по сторонам только для того, чтобы обнаружить свободный столик — хотя бы один. Впрочем, ему это удаётся, потому он тут же валится на кожаный диван и тянет Хуна на себя, так же роняя на диван. Хисын же менее активно усаживается рядом.       Ким, испытывающий голод исключительно к алкоголю, реагирует на всё мгновенно, потому сразу замечает одинокую официантку, порхающую по залу и разносящую прошенные напитки посетителям. Успевает даже ей шепнуть пару названий, прежде чем та убегает к барной стойке вновь.       Ли, продолжая не только прикрываться руками, но и собирать чужие взгляды на собственном теле, цепляется за костюм девушки — он не страшный, выглядит сносно. На спине болтаются крылья бабочки, приделанные к лимонному платью, а жёлтые ленты оплетают не только косички, но и ноги — до самых ботинок. Ему, к слову, всё ещё некомфортно в своём образе, но ради Сону он почему-то готов это терпеть и пить до тех пор, пока не примет это красивое нечто.       — Стесняшка, — усмехается Ким, накидывая на чужие плечи свой пиджак и оставаясь в алой шёлковой американке. — Отдашь пиджак, когда пойдёшь знакомиться с тем симпотненьким парнем за барной стойкой.       Даже мимолётно указывает пальцем на юношу, повёрнутого спиной к ним, и хихикает от нелепости сказанного. Хисыну вид на этого незнакомца перекрывает девушка-официантка, подошедшая с подносом.       — Сону, я тебя скоро, — мысль нарочно обрывает, хмуря брови и прекрасно понимая: сам Сону знает продолжение. — Ты издеваешься надо мной, я знаю.       — Неправда, хён. Я просто тебя очень люблю.       — Язва.       Сидящий рядом Сонхун с лёгкостью может сказать, что привык к подобным стычкам, потому и не лезет в шуточный спор, но почему-то ощутимо кусает Сону в плечо — просит помолчать и ничего не отвечать вновь.       — Ангелочек, сиди смирно. Я тебя не в вампира наряжал.       Пак тактично умалчивает обо всём, что хотел сказать, и проглатывает это вместе с взятым напитком — отвёрткой. Морщится лишь тогда, когда прокусывает зубами дольку апельсина, плавающую в стакане.       — Бери что-нибудь, хён.       — А ты платишь?       — Конечно. За такого мужчину в таком костюме грех не заплатить. — Сладко подмигивает, уже всячески игнорируя присутствие Пак Сонхуна, молчаливо попивающего свою несчастную отвёртку. Не то чтобы он не понимает шуточный посыл сказанного, просто периодически колко становится.       У него нет основательных причин для ревности только из-за аромантичности Хисына по отношению к Сону, что заметно сглаживает ситуацию.       Завидев коктейль, по цвету подходящий под собственный костюм, Ли берёт его и пробует лишь кончиком языка, не зная вкуса наверняка. На вид — нечто незнакомое, по вкусу, впрочем, так же.       — Дайкири, — предвидев вопросы, говорит Сону, стараясь перекричать музыку, во всю бьющую по барабанным перепонкам. — Это вкусно, не отравишься.       На языке остаётся горечь от сока лайма, входящего в состав напитка, но в целом неплохо — Хисын находит дайкири сносным коктейлем, поэтому выпивает до самого конца и закусывает долькой сладкого апельсина, лежащей на блюдце — девушка приносит его вместе со всеми стаканами.       Впрочем, тусовка разгорается сильнее прежнего: люди приходят, явно не собираясь уходить раньше полуночи, заказывают больше алкоголя, отягощая бедняжку-бармена; танцуют и отдают последние силы на то, чтобы показать себя и понравится остальным. А Хисын всё смотрит и смотрит, качая головой в такт музыки и попивая принесённый дополнительно джин тоник.       Вдруг вспомнив о шипперских намерениях Кима, он поворачивает голову в сторону бара и замечает разве что девушек, сидящих на высоких стульях и закрывающих весь обзор ассортимента ангельскими крыльями. Огорчения среди кипы расслабления нет, но желание отыскать этого юношу и познакомиться хотя бы ради разнообразия компании возрастает.       Но желание сходить в уборную и освежиться холодной водой (даже пренебрегая макияжем) в разы больше, потому Ли следует ему.       — Я отойду, — сняв пиджак с плеч и наклонившись ближе к Сону, занятому не только коктейлем, но и объятьями Пак Сонхуна, проговаривает Хисын и получает одобрительный кивок, удаляясь от стола со стаканом в руках. Никого, включая его самого, это не смущает, впрочем.       Завернув в коридор и закрыв дверь за собой, расслабленно вздыхает, глотая порцию почти свежего воздуха — приятно. Облизывает губы, забывая о нарисованной ране, и довольно быстро покидает этот светлый коридор, который заставляет лишний раз щурится. В уборной так же ярко, но тёмные тона интерьера смягчают это убийственное для глаз нечто.       Из трёх кабинок закрыта одна, но Хисына, впрочем, это ну никак не волнует — вместо бессмысленных переглядок с обстановкой юноша осторожно ставит стакан на зачем-то существующую полочку под зеркалом и осматривает самого себя вновь — отражение показывает всё того же Ли Хисына с бледной кожей, который и был час назад в квартире Сону; правда, рана на губе действительно исчезает с каждым новым глотком и прикосновением к стеклу.       Включив воду и вывернув кран на холодную, Хисын подставляет руки под струю и брызгает себе на лицо, боясь делать хуже, — так тоже освежает, так тоже хорошо. Капли, попадающие на открытые участки кожи, заставляю юношу поёжиться и почему-то тряхнуть головой.       Как только руки проходятся по торчащим деталям костюма и поправляют их, возвращая на место, входная дверь открывается — парень, одетый по стилю Сону (на дьявола похож, но без рожек), стремительно пересекает крошечное помещение и заходит в одну из кабинок. Шлейф чёрной смородины и табака проходится прямо по носу, а металлический привкус почему-то оседает на языке; Хисын от юношеской резкости лишь скептично поднимает бровь, но больше внимания не обращает, покидая уборную.       По возвращении в эпицентр тусовки Ли не обнаруживает за столиком Сону и Сонхуна, потому оглядывает танцпол и замечает бело-красную парочку, дёргающую друг друга за руки в своеобразном танце. Видно, что Хун приобретает большую смелость, когда выпивает, но Хисын только рад видеть его таким — в некой мере свободным, простым. Рядом с Сону он и вовсе светится — в светлом костюме ангела это заметнее в разы.       Улыбнувшись, юноша не усаживается за стол, несмотря на все оставленные вещи, — идёт к барной стойке, стараясь обходить энергично танцующий народ, чтобы не получить локтем по глазу, и присаживается на свободный стул — он там самый крайний к стене.       — Дайкири, пожалуйста, — говорит подошедшему бармену и укладывает руки на столешницу, опираясь на неё весом: чувствует, что тело млеет от выпитого ранее алкоголя, потому оберегает себя от падения.       Вновь учуяв аромат смородины и табака, Хисын поворачивает голову и замечает того парня, который промелькнул перед ним не так давно. Вскинув бровями, он приветственно улыбается и оглядывает чутка туманным взглядом смуглое лицо, выражающее приторное спокойствие.       — Будьте добры, кровавую мэри, — сделав заказ, он усаживается на стул, стоящий рядом, и поднимает руки к столешнице, пододвигая Хисыну почти пустой стакан. — Ты оставил его в уборной.       Да, верно, совсем из головы вылетело.       — Спасибо, но я не буду допивать. Кто знает, что там теперь.       — Не прошу из него пить вновь. Извини, просто подумал, что ты мог искать его. — Пожимает плечами и поправляет небрежно повязанный на шее красный галстук от образовавшейся неловкости при попытке знакомиться. — Могу угостить тебя?       — Я уже заказал.       — Тогда я оплачу.       — Но мы не знакомы.       — Но я пытаюсь познакомиться, — с усмешкой, которую он не скрывает, оголяя едва заметные клыки.       — Вампир? — мгновенно переводит тему Хисын, разбавляя атмосферу чем-то нейтральным и отодвигая принесённый стакан в сторону, чтобы не оказался под локтем.       — Типа того.       — Но у тебя довольно смуглая кожа. Ну, не говорю, что это плохо, так даже красивее, но… вампиры типа белые совсем? — Хисын не хочет оскорблять очаровательного не только внешне, но и поведением юношу, только вот язык, плетущий дерьмовое словесное нечто, совсем его не слушает.       — Меня позвали сюда за несколько часов до начала, я попросту бы не успел замазать всё своё смуглое безобразие, — улыбается, не найдя в словах Ли чего-то отрицательного. — Меня Чонсон зовут, кстати.       — Хисын.       Сон кивает, мол, приятно познакомиться, и обращает внимание на подлетевшие к ним стакан и шампанское блюдце, в котором плескается заказанный Хисыном дайкири. Парни хватаются за свои напитки и молчаливо наслаждаются ими, неспешно глотая жидкости разных цветов и консистенций.       Ли с неподдельным детским интересом осматривает Чонсона — любуется: острые черта лица схожи с серебряным кинжалом, которые показывают в средневековых фильмах, уши проколоты и заняты серьгами-кольцами, выделанными то ли из белого золота, то ли из платины (вампиры ведь серебро не переносят, а в Хисыне таится надежда на то, что Чонсон отлично подготовился к вечеринке); на пальцах красуются кольца и перстень с нефритом.       Красиво.       Допив свою кровавую мэри, Сон оставляет в стакане сельдерей и облизывает тонкие губы, слегка подчёркнутые красной помадой или вроде того — Хисын не силён в косметике. Взглядом он следит за барменом, нервно дёргая ногой и постукивая пальцами по чёрной столешнице.       — Чонсон-а, всё хорошо?       — Ага, всё супер, — и ведь даже без сарказма, обычно сквозящем в подобных речах. Его пальцы всё так же тиранят барную стойку, задевая ту кольцами, когда ладонь полностью ложится на поверхность. — Я просто… короче, позволишь тебя поцеловать?       — Ну, не то чтобы я против… — растерянно отвечает Хисын, пожимая плечами и глядя на поджатые чужие губы.       Чонсон, поднявшись со стула, встаёт близко-близко, раздвигает чужие бёдра, объятые белыми штанами, и обнимает бледное лицо холодными ладонями — его дыхание дразняще щекочет губы и холодит кожу на подбородке.       Целует он осторожно, боясь получить по грудной клетке кулаками даже после своеобразного разрешения, пальцами очерчивая скулы и чутка пульсирующие из-за быстрого сердцебиения виски, — Хисын не противится, приоткрывая губы и приподнимая голову для большего удобства. Всё (помада и искусственная рана) мгновенно смазывается с губ, будто налитых по цвету вишней.       — Извини, у меня холодные руки, — лепечет сквозь поцелуй, облизывая тонкие губы. Ли на это внимания не обращает, накрывая чужую ладонь своей, уже горячей, и не позволяя Чонсону убрать эти чёртовы руки с его лица. Однако юноша смеет освободить одну руку, чтобы расстегнуть массивное украшение на хисыновой шее и положить его на столешницу.       На языке остаётся лишь привкус лайма, присутствующий в составе коктейля Хисына, — намёки на томатные нотки напрочь отсутствуют, зато губы приятно холодит чёрной смородиной, запах который безмерно заполняет хисыновы лёгкие.       Он дышит этой ягодой с отдалённой примесью табака.       Чужие зубы прикусывают губу, уже припухшую, в игривой манере, а после чувствуется ухмылка, растёкшаяся горячим нечто по хисыновой груди. Приятно, но приторно и убийственно для падкого на человеческую наглость Ли.       Поцелуи неспешно, но всё же перебегают на мраморную шею, оставляя невесомые, почти успокаивающие следы, — Хисын хватается за чужие плечи исключительно для того, чтобы не сойти с ума от каждого прикосновения, подаренного Чонсоном. Словно та девушка-официантка в костюме лимонной бабочки, поцелуи порхают по горячеватой коже и растворяются сахарными полосами там же, где касаются.       — Чонсон-а…       В следующее же мгновенье Хисын чувствует укус, мало похожий на банальную игривость, — те поддельные клыки впиваются в кожу, свободную от искусственного жемчуга, будто бы подцепляют её изнутри. По коже стекает нечто горячее, больше похожее на кипяток, и так нелепо окрашивает шею алыми полосами.       — Мне больно, блять…       Все попытки оттолкнуть Чонсона бессмысленны: слабое тело, обласканное чужими пальцами и губами, отказывается физически работать, несмотря на страх, закравшийся в груди. Хисын, словно пятилетка, трясётся от происходящего и совсем не понимает, почему силы так невовремя его покидают.       Когда Сон отстраняется, Ли едва ли видит что-то перед собой — всё кроется белой пеленой, и лишь окровавленные губы, моментально вытертые рукавом джинсовки, он в силах разглядеть. Но прохладное дыхание опаляет ушную раковину, а будто бы издалека слышится голос:       — У меня была ломка. Прости, Хисын.       Сказанное с огромной паузой доходит до ослабевшего мозга, а чужое присутствие и вовсе перестаёт ощущаться — Чонсон попросту исчезает.       Хисын перестаёт слышать музыку, лишь ощущая бёдрами басы, бьющие по всему помещению, его голова, трещащая по швам, падает на стену, словно он устал от этого всего и просто пытается отдохнуть.       — Хён! — слышится далеко-далеко и так призрачно, что Ли и вовсе не реагирует, лишь мотнув головой, мол, показалось. Ему чертовски плохо от происходящего: от того, что он нихуя не видит из-за белой плёнки, от того, что не чувствует конечностей и собственного тела.       — Эй, хён, тебе плохо? — Сону, быстро подошедший к старшему и взявший его за плечи, вскрикивает от ужаса и отдёргивает руки, испачкавшиеся в чужой крови; ужас сотрясает колени (и даже сонхуновы объятья не в силах справится с этой дрожью), а голос вздрагивает на словах о чьей-нибудь помощи.