Апокалипсис : На изломе магии

Это был обычный, ничем не примечательный день, который ничем не выделялся среди множества других, перелистываемых календарём. За небольшой, уютной кофешкой, расположенной напротив шумного магазина бытовой техники, за одним из столиков сидел молодой парень, которому было около двадцати пяти лет. Он неспешно потягивал горячий шоколад, наслаждаясь ароматом и теплом напитка, который уютно согревал его руки. Его тёмные волосы слегка взъерошились, словно подчёркивая непринуждённость момента. Особенностью его внешности были гетерохромные глаза: левый изумрудно-зелёного оттенка, правый — глубокого карего, что придавало его облику загадочность и необычную притягательность. Одежда, которую он носил, была сдержанной, не броской, но тщательно подобранной: аккуратные серые брюки, идеально сочетающиеся с чёрными туфлями, простая чёрная футболка, поверх которой был надет лёгкий серый пиджак. В правой руке он держал стакан с любимым горячим напитком — густым и сладким шоколадом, который всегда вызывал у него приятные воспоминания и ощущение уюта. Левой рукой он лениво отбивал по столу незамысловатый ритм, словно стараясь отвлечь себя от мелькающих в голове мыслей. На его указательном пальце сверкал серебряный перстень-печатка, уникальный аксессуар в форме бычьей головы с крупным рубином. Этот перстень придавал руке ощущение тяжести, даже в мягком свете витрины, рассеиваясь по бетону улицы и играя бликами на окружающих предметах. Однако время расслабления и неспешного отдыха подошло к концу: предстояло отправляться домой, чтобы ненадолго попрощаться с родственниками, а затем — отправляться на работу, выполнение должностных обязанностей не терпело отлагательств. После последнего глотка и выноса из чашки последних ароматных паров Дмитрий аккуратно выбросил пустой стаканчик в уличную урну. Он взглянул на часы и, расплатившись у стойки, направился к выходу. За прилавком стояла молодая девушка, вероятно студентка, которая подрабатывала здесь, чтобы покрывать свои повседневные расходы. Она медленно и робко выполняла свои обязанности, её движения выдавали сочетание неуверенности и привычки к однообразной работе. Дмитрий улыбнулся про себя, наблюдая за её неуверенными жестами и едва заметной усталостью в глазах. — Так, с меня двести рублей, — произнёс он мягким, спокойным голосом. — Держите пятьсот, сдачи не нужно. Оставив деньги на кассе, он вышел на улицу, готовясь к дальнейшему пути. Его план был прост и привычен: найти безлюдный и укромный переулок, в котором можно безопасно выполнить трансгрессию — мгновенное перемещение в пространстве, и появиться у самого порога родового имения. Однако сделать это было далеко не так просто: сначала нужно было пройти через центральные улицы города, найти подходящее место, а затем уже совершить магический переход. В настоящее время он находился на центральной улице, и ему нужно было двигаться в направлении на север, преодолевая район с хрущёвками — типичными советскими жилыми зданиями, затем пройти к старому железнодорожному мосту, соединявшему два холма и пересекавшему живописную речку, после чего — направиться на запад в сторону военкомата. Это было около пары километров пешком. Несмотря на то, что официальное правительство ещё держалось магами «за яйца», ограничения на применение магии в пределах города были серьёзными — трансгрессию разрешалось совершать только в местах, где не было свидетелей и камер наблюдения, созданных для контроля и подавления магических действий. Эти новые «глаза» города были постоянным раздражителем для магов, вынуждая их всё меньше чувствовать себя свободными и независимыми. Пока он неспешно шёл через разбросанный деревьями парк, пристально осматривал прохожих — наблюдая за их поведением и выражениями лиц. На первый взгляд, окружающая обстановка казалась привычной: дети играли на площадках, подростки неспешно собирались у концертного стадиона, обсуждая планы на вечер. Однако при более пристальном взгляде становилось очевидно, что что-то изменилось. Взгляды людей становились собранными и напряжёнными, их глаза блестели тревогой, которая скорее походила на затаённый страх. Казалось, все они ждут нападения или какого-то непредвиденного события от незнакомцев, встреченных на улице. Этот непроизвольный фон тревоги сопровождал Дмитрия на протяжении всего пути, усиливая ощущение надвигающейся опасности. Наконец, достигнув намеченного места, Дмитрий осторожно, с привычной аккуратностью и вниманием к деталям, выполнил трансгрессию. Это чувство было трудно описать словами: острое, почти как щипок холода, сопровождавшийся характерным запахом озона, появляющимся на губах после перехода — неизменный спутник каждого мгновенного перемещения. В одно мгновение он оказался у главных ворот своего поместья, ожидая, пока ключник Тимофей, старый и преданный слуга дома, откроет ему. Каждый раз, переступая порог кровной защиты рода, приходилось проливать несколько капель собственной крови — несложный, но неприятный ритуал, необходимый для безопасности и защиты. Это была техническая мелочь, однако излишняя предосторожность и паранойя в нынешние времена казались неизбежными, хоть и раздражающими. Миновав небольшой, красивый сад с декоративными кустарниками и витиеватыми фонтанами, украшенными статуэтками птиц и мифических существ, Дмитрий подошёл к массивной двери из красного дерева, украшенной резьбой в виде птиц, и отворил её. Формально, хоть он всё ещё сохранял титул главы дома Шолоховых, фактически жил здесь редко — семейные обстоятельства и положение в магическом сообществе требовали уделять внимание делам вне поместья. Внутреннее убранство дома оставалось неизменным на протяжении многих лет. Персидские синие ковры, покрывавшие почти весь пол, требовали постоянной уборки от многочисленных слуг, которые с древности служили дому. Их забота о сохранении чистоты и уюта во многом определяла комфорт жителей. Стены покрывали элегантные синие обои, гармонируя с оттенками ковров. Гипсовый потолок украшали изящные золотые подсвечники, излучающие мягкое, тёплое сияние, создавая атмосферу тепла и уюта даже в сером зимнем дне. В коридоре его встретил дворецкий — пожилой человек с выдержанной манерой и безусловным уважением. — Сдравствуй, Иван Петрович, — приветливо поздоровался Дмитрий, снимая пиджак. — Храни вас Бог, барин, — последовал чёткий глубокий поклон в ответ. — Госпожа Катерина уже ждёт вас в гостиной. Дмитрий мысленно перебрал предстоящий разговор, заранее предвидя его ход и возможные острые моменты. Он с лёгким ворчанием думал про сестру — Катерину, чья упёртость и твёрдый характер были сейчас более очевидны, чем когда-либо. Несмотря на это, он сдержанно вошёл в гостиную, приветствуя её: — Ну, здравствуй, сестра, — сказал он с почти искренней улыбкой, — не ожидал, что ты так скоро приедешь в родовое гнездо. Катерина, как всегда, была готова к словесной дуэли и не заставила себя долго ждать с замечаниями. Быстро начался обмен уколами и претензиями по поводу планов Дмитрия, его намерений общаться с «недомстителями» — людьми, которых она считала опасными и ненадёжными. Они спорили, кто будет следить за благополучием рода и обеспечивать его процветание, но Дмитрий прервал её, напомнив о своей клятве — поклялся не кровью, а душой, и доложил, что документы уже подготовлены, и она станет временно главой дома до шестнадцатилетия её сына. Катерина упрекала его за этот выбор и выражала недовольство тем, что он позволил «чёрнокнижнику» влиять на судьбу семьи. Дмитрий же, избегая раскрывать подробности, лишь холодно отмахнулся, понимая, что это — старая рана, которую лучше не вскрывать при днях и в разговорах. Вскоре им подали липовый чай и любимые Дмитрием пирожки с вишней, без сахара. Его сестра, несмотря на свою твёрдость, морщила лицо, испытывая раздражение от легкой кислинки блюда. Дмитрий же, неспешно наслаждаясь трапезой, готовился к очередному раунду словесных баталий. Голос Катерины звучал как мед, пропитанный ядом: — Судя по твоему поведению, — с ехидцей сказала она, — ты собирался к своим «коллегам», а меня информировать решил уже по ходу дела? Так, с вытеснением эмоций и непрекращающейся словесной борьбой, они провели вместе целых два часа, совершенно не замечая, как незаметно ускользает время. Закончив длительное и интенсивное обсуждение, Дмитрий дал приказ прислуге подготовить из запасов несколько зелий, предназначенных для укрепления организма — старая, привычная защита в условиях постоянно подстерегающих опасностей. Стоя в просторном холле и прощаясь с сестрой, он заметил, как на её глазах выступили слёзы. Несмотря на резкий стиль общения и ядовитые выпадения, она искренне переживала за него. В конце концов, он и слуги заменили ей родителей, которые умерли от драконьей оспы, когда Катерине было всего четыре года. В этот момент в плече Дмитрия пронзило странное, почти нечленораздельное ругательство, прорываясь из тайников памяти и души. Следом послышались тихие всхлипы. Катерина шептала, голос её ломался: — Ты обещаешь вернуться? Обещаешь придти незад? — Постараюсь, — ответил он тихим, сдержанным голосом. Девушка среднего роста с такими же гетерохромными глазами и каштановыми волосами, не сдержав себя, окончательно разрыдалась во весь голос. Дмитрий взглянул на неё, затем посмотрел на привычный и родной дом, на сияющий рубин на своём пальце, глубоко вздохнул и, не позволяя эмоциям остановить его шаги, развернулся. Он резко покинул холл и вышел из дома — всё происходило по заранее разработанному плану, точно соблюдая хронометраж своего дня, не останавливаясь и не позволяя себе оглянуться назад, несмотря на пульсирующую боль и тяжесть прошлого. ********** День был довольно хмурый и неприветливый, серое небо затянуло весь горизонт тяжелыми облаками, словно предвещая надвигающуюся бурю. Ветер, прокатываясь по набережной с неистовой силой, свистел и завывал, словно пытаясь разогнать мрачные мысли, что роились в голове молодого парня. Он сидел на крыше одной из старинных башен крепостной стены, высоко над шумным городом, погружённый в глубокие раздумья. Перед ним стоял нелёгкий выбор — присоединиться к таинственному и влиятельному обществу "Вестники". Желание действовать было сильным, особенно когда вокруг царило бездействие и пассивность; однако сомнения терзали его душу: стоит ли принимать этот вызов? Какие последствия ждут впереди? Мысли стремительно мелькали, словно вспышки воспоминаний из жизни. В его голове пронеслась вся жизнь, словно фильм, демонстрировавший ключевые моменты от самого детства до настоящего. Воспоминания о безродном и одиноком детстве, когда родители ушли из его жизни слишком рано, о трагической гибели младших братьев и сестёр, а потом о жизни с суровой и загадочной старушкой по имени Гебриэль Шлейс — членом Визенгамота магической Британии. Ему было всего четыре года, когда он осознал, что остался совсем один. До этого он жил в доме, наполненном запахами кипятка, сушёных трав и влажного плаща — дверь шкафа, где хранились метлы, отец всегда забывал плотно закрыть, и дождь проникал внутрь, словно специально искал лазейку, чтобы затронуть каждый уголок. Мать — целительница с редким талантом, способная вернуть к жизни оглушённых магических существ быстрее, чем большинство других. Его воспоминания о них были расплывчатыми — контуры лиц, мелодия голосов, звонкий смех — всё поглощалось многочисленными войнами и отсутствием безопасности. Это происходило в последние месяцы первого восстания Волдеморта, когда мир магии был охвачен хаосом и страхом. Отец работал в Отделе по контролю над магическими существами, а мать — в священном месте, больнице Святого Мунго. Они оба пропали почти одновременно, оставив после себя лишь тонкое, словно пергаментное письмо от Министерства: «предположительно погибли» во время обхода лесов, где скрывались Пожиратели Смерти. Тела не нашли, и такое исчезновение часто означало лишь одно — смерть, что становилась официальной, если не находилось никаких доказательств обратного. После их исчезновения мальчика и его трёх младших братьев и сестёр забрали в магический приют — место, куда редко заглядывало солнце добра и заботы. Маги стараются скрывать тёмные стороны своего общества, но в приютах они проявляются особенно ярко — словно гнилые доски в полу, прогнившие и дрожащие при каждом шаге. Магическая энергия детей была нестабильна, а ухода и внимания — минимум. Здесь каждый выживал, как мог, часто оставаясь без поддержки. Он и его брат Абель спали рядом на соседних кроватях. Абель, родившийся с огромным магическим потенциалом, был слишком слаб физически, чтобы справиться с силой своей магии. Целители предупреждали, что его магическая матрица слаба и требуется постоянное наблюдение. Но в приюте — не больница, там дети считались лишь проблемами, и никто не оказывал реальной поддержки. Через месяц Абель умер, не выдержав жизненных испытаний. Рут, его сестра, была тихой и замкнутой, боялась собственной магии и погибла спустя год вследствие несчастного случая — вспышка энергии, которую она не смогла контролировать, стала роковой. Мирель, младшая сестра, прожила всего месяц после смерти Рут. Магическая истощённость, отсутствие тепла родительского дома и накопленный стресс взяли своё — она умерла от одиночества, что звучит парадоксально в мире, полном чудес. Он остался один. И если бы не Гебриэль Шлейс — кто знает, возможно, сейчас о нём уже никто не помнил бы. Гебриэль появилась внезапно, как гроза, что прогремела над Шотландскими холмами. Она была маленькой и сухой, но холод в её глазах был настолько пронизывающим, что казалось, она могла бы одним взглядом заморозить целый зал заседаний Визенгамота. Она была старейшим и уважаемым членом Визенгамота, но, как выяснилось позже, её многие ненавидели за прямоту и бескомпромиссность. Она не стала играть в игры и притворяться заботливой, заявив директору приюта: — У этого мальчика огромный потенциал, но он совершенно дик и неконтролируем. Если не начать обучение сейчас, он станет угрозой не только для себя, но и для окружающих. Гебриэль подписала необходимые документы, словно выбирала ингредиенты для мощного зелья, и предоставила ему дом — строгий, суровый, но всё же дом. В её особняке всё было пропитано старой магией: книги, хранящие в себе древние знания, картины с глазами, от которых хотелось отвернуться, и часы, отсчитывающие не дни и часы, а ступени власти и влияния. Обучение у Гебриэль проходило иначе, чем в обычных школах. Её не интересовали поверхностные знания — она ставила во главу угла контроль, дисциплину и понимание истории магии: — Маг, который не знает, откуда пришла магия, не имеет права ей владеть. Она рассказывала о древних семьях, их законах и традициях, о Визенгамоте, о крови, вплетённой в магию, и о том, что будущее требует силы — даже если слабость была твоей невольной тенью прошлого. Хотя он не называл её матерью, именно она дала ему направление, которого так недоставало в жизни. Германия стала его домом на долгие годы. Они прибыли туда, когда Британия уже рушилась под ударами последствий первого восстания Волдеморта. В стране начались перемены, наполненные страхом и напряжением, и он провёл здесь почти пятнадцать лет, пока в мире не начались события, которые позже назовут заключительными днями тайны. К тому времени он уже вырос, закончил один из престижнейших университетов — Берлинскую Академию, и вошёл в круги молодых магов из европейских семей. Он участвовал в подпольных дуэлях, тренировался в боевой магии и принимал участие в политических играх, где молодёжь испытывала и проверяла друг друга не менее жестоко, чем их старшие товарищи в настоящем Визенгамоте. Жестокое детство редко проходит бесследно — особенно если оно наполнено магией. Потеря братьев и сестёр, одиночество и годы проведённые в приюте, где не держали за руку в моменты магических кризисов — всё это сформировало в нём особенного человека. Он вырос мстительным до патологической степени. Если кто-то его оскорблял, он не торопился с ответом — он ждал, наблюдал и вычислял слабое место обидчика. Ответ мог последовать через неделю, месяц или даже год, но наказание всегда приходило. И оно было идеально выверенным — достаточно жестоким, чтобы донести мысль: мир не место для тех, кто причиняет боль без последствий. Его мстительность была пронизана скрытой садистичностью — не ради удовольствия, а ради контроля и демонстрации силы. Он жаждал, чтобы никто больше не переступал его границы. Он не причинял страдания без причины, но если человек заслуживал наказания — оно становилось произведением искусства, элегантным, холодным и страшно логичным. Эмоционально он оставался отстранённым, мог наблюдать за страданиями с аналитическим интересом, разбирать всё на составляющие, словно речь шла не о жизни и судьбах людей, а о головоломке. Это не жестокость, а пустота, которая была удобна в жизни, где эмоции порой губили быстрее любого удара. Всё шло своим чередом, пока в 1997 году волна событий из Британии не докатилась до Германии. Сначала казалось, что это останется британской бедой — исчезновение Гарри Поттера, падение Министерства, возвышение Волдеморта. Но Тот-Кого-Нельзя-Называть не остановился на родных землях и начал распространять своё влияние по всему континенту. Впервые за многие столетия в Европе произошло нечто страшное и непредсказуемое: Волдеморт вышел на публику, не скрываясь, не действуя тайно через агентов, а устроив открытый и ужасный бой недалеко от Лондона. Его действия казались террористическим актом для маглов, но многие видели слишком многое — события были слишком явными и ошеломляющими. Массовые попытки стирания памяти провалились. Люди начали объединяться, и впервые за многие годы магия столкнулась с индустриальной мощью стран. Но случилось нечто, чего никто не мог предположить: магловские военные начали вторжение на магические территории. Сначала дроны, затем спецназ, потом целые колонны войск проникали в защищённые зоны. Их направления и успех были обеспечены группами, пришедшими из самых неожиданных углов — радикалами, старыми врагами магов, и теми, кто испытывал боль и ненависть к магическому миру ещё до появления Волдеморта. Мир старается скрыть эту правду, газетные статьи говорили лишь о «катастрофах», «взрывах» и «неудачных экспериментах», но суть была гораздо страшнее — началась война, непонятная и для магов, и для маглов. Технологии, численность и неожиданность перевесили в сторону маглов, и многие страны стали полями боя. Они — те, кто должен был понять, что старый мир рушится навсегда. Гебриэль сказала ему однажды, словно передавая завет: — То, что разорвал Волдеморт, уже нельзя зашить. Нам нужно бежать — сейчас. Иначе нас уничтожат вместе со всем, что нам дорого. Они собрали вещи за час, ушли во второй, покинули город на третий, пересекли границу Польши и двинулись в Россию — единственную страну, где, по мнению Гебриэль, маги ещё могли найти убежище. Там их ждал человек, которого она когда-то любила, маг, который должен был стать её мужем, но судьба распорядилась иначе. Так началась новая глава его жизни в России, мир, полный новых испытаний и возможностей. И вот, собрав душу в кулак, он принял решение. Он резко спрыгнул с крыши, почувствовав свежий порыв ветра на лице, и устремился вниз, к пристани, где уже ждала рыжеволосая девушка, чьи глаза светились надеждой и решимостью, словно обещая, что впереди их ждут не только трудности, но и возможность изменить всё. ******** И вот Дмитрий снова ощущает под ногами дрожь каменной кладки — массивный форт, выстроенный ещё при поздних Романовых, стоял на самом краю обрывистого утёса, который постоянно продувался ледяными ветрами залива. Его тяжёлая серая кладка уже много лет выдерживала удары стихии, словно встречая ветры и шторма, не давая им разрушить это место. По архивам магических историков, место представляло собой не просто заброшенную крепость, а тайный центр алхимических и магических экспериментов, которые велись здесь в строгой тайне от Министерства Магии и Фольклора (ММиФ) при императрице Елизавете Петровне. Легенды рассказывали, что стены форта хранили не одно скрытое превращение, сотни забвённых и запретных ритуалов, а также множество вырванных из тела и души сущностей, обращения которых могли разрушить разум неподготовленного. Сейчас же, в этот холодный и тревожный день, здесь собрались все ключевые фигуры «Вестников» — таинственной организации, которая давно вышла за рамки обычной магической деятельности и вела свою игру на стыке магии, политики и военных действий. Чернокнижник Алексей, жестокий и рассудительный лидер организации, восседал на разваленной пушечной платформе, покрытой трещинами и поросшей мхом, плетя пальцами сложное и хитрое заклинание-связку, свисающее тонкими линиями темной энергии. Тёмные потоки магии текущей из его ладоней напоминали клубы дыма, которые постепенно растворялись в воздухе, словно вбирая в себя холод и мрак этого заброшенного места. Рядом с ним стояла Илона — высокая, стройная вампирша с бледной, почти прозрачной кожей и холодной уверенностью в каждом движении. Она была его правой рукой, соратницей и, по слухам, единственным человеком, которому Алексей позволял настолько близко подходить к себе, чтобы допускать споры и обсуждения. — Готовься к операции, Дмитрий, — произнесла Илона, её голос был холоден и спокоен, словно сама стужа, и в этот момент воздух вокруг будто стал на несколько градусов холоднее от её слов. Она указала на тело, лежащее на соседнем алтаре — тело, ещё живое, дрожащее, тщательно прикованное заклинаниями, как к железным оковам, подавлявшим любую попытку сопротивления. Это была жертва — Мирослав Клавак, человек, которого мир уже успел оплакать после взрыва, устроенного польской оппозицией. Однако, вопреки официальной версии, он выжил, и теперь его судьба была определена навсегда — зря. Дмитрий ощущал, как холодные ребра каменного алтаря впиваются в спину, словно отрезая любые мысли о побеге или сопротивлении. Но выбора у него не было — «Вестники» не обсуждали приказы. Их приказы — это не просто слова, они врезались в судьбу, становились законом, который невозможно было нарушить. Рядом с алтарём стоял Эмануэль Райт — французский артефактор с британскими корнями, который, несмотря на свой опыт и знания, по-прежнему выглядел растерянным. Его длинные, тонкие пальцы нервно перебирали подсумок с различными инструментами — серебряными резонаторами, кристаллами и гномьими бусинами-трансмиттерами, каждый из которых имел своё специфическое назначение в сложных ритуалах артефактории. — Я всё равно не понимаю, почему именно Шолохов? — наконец решился спросить Райт, щурясь и морщась, словно его глаза страдали от яркого света, исходящего от ритуальных чар. Илона даже не повернула головы в его сторону, продолжая смотреть в одну точку. — А сколько ты знаешь магов, которые и верны нам, и знают военное дело маглов, и понимают язык и повадки бывшего СССР? — произнесла она с удивительной хладнокровностью, почти усталостью в голосе. — Язык — это только половина дела. Остальное — жесты, привычки, запах взгляда, поведение — всё то, что делает человека именно тем, кем он был. Если Дмитрий играет офицера, он должен им стать, быть им, думать и чувствовать, как он. Райт собирался возразить, но перед лицом настолько железной логики открыл рот, да так и закрыл его, соглашаясь молчаливо. По фортовому двору, среди развалин брустверов и разбитой каменной кладки, уже были начаты приготовления к ритуальным чарам. Линии из телячьей крови, смешанной с мерцающей жемчужной пылью, светились мягким багровым сиянием, словно сами камни начали оживать под чарами. Эти ритуалы были не просто священными — они были запретными и страшными. Мирослава удерживали не цепи, а сложные заклинания. Его кожа на груди уже была разорвана, а мышцы — отделены колдовскими лезвиями, которые не позволяли ему быстро умереть. Это была вампирская хирургия, усиленная некромантией — старинный, запрещённый уже три столетия способ переноса не только внешности, но и глубинной памяти, биографии, даже тонких привычек тела и мышления. Крики Мирослава разносились эхом по пустым казематам, которые давно опустели, и ветер приносил их обратно, превращая в искажённые и страшные стоны. Дмитрий изо всех сил старался не смотреть на страдания жертвы, но Илона резко толкнула его подбородок вверх и заставила взглянуть прямо. — Ты должен принять его боль, если хочешь принять его лицо. — сказала она строго, ледяным голосом. — И его жизнь. Кровь с жертвы медленно стекала в серебряные кувшины, выложенные рядом. Из кувшинов кровь переходила в магические руны — тонкие линии сил, начертанных кровью , а из рун силовые потоки тонко струились в тело Дмитрия, медленно пронизывая его. И тогда он почувствовал… чужое детство — воспоминания, которые не были его. Чужой запах дома, чужой голос матери, незнакомые, но знакомые ему воспоминания о военной подготовке. Даже странную неловкость в колене после старой травмы — Мирослав много лет назад пострадал во время учений, и Дмитрий теперь ощущал эту боль в своём теле. Илона протянула Дмитрию браслет — тёмный и гладкий, почти как высохший змеиный хвост, холодный и упругий на ощупь. — Снимешь — вернёшься к себе, — сказала она тихо, почти ласково, но в её голосе чувствовалась неотвратимость. — Наденешь снова — примешь облик Клавака. Но только один раз. Артефактория не любит повторов. Райт подтвердил: — Это устройство однократной перезагрузки личности. В целях безопасности. Теперь, если не ограничить использование, тебя можно было бы копировать бесконечно, а это слишком опасно. Дмитрий молчал, чувствуя, как его лицо словно покрывается холодной глиной — кости менялись, внутренности перестраивались, мышцы заново формировались. Его тело принимало форму Мирослава. Но самое страшное — его мысли. Половина сейчас оставалась его собственными, а другая половина — уже не совсем. Они смешивались, портили мир в голове, создавая ощущение раздвоения, внутреннего конфликта. — Теперь нужно доставить тебя к обломкам, — наконец произнёс Алексей, подняв взгляд от своих заклинаний и устало глядя на Димитрия. — Пока маглы не расчистили завалы. Они должны найти тебя именно таким, каким мы этого хотим. Илона подошла ближе, её глаза на миг вспыхнули горящим алым светом. — Будь Мирославом ровно столько, сколько потребуется, — её голос стал чуть мягче, почти шёпотом в шуме ветра. — А потом… — Она наклонилась ближе, и её слова стали едва слышными. — Потом можешь снова стать Дмитрием. Если выживешь. Ветер резко ударил в стены форта, словно сам воздух не желал становиться свидетелем этого темного обряда. Ритуальные руны вокруг алтаря вспыхнули ярким светом — и всё вокруг закружилось в вихре магии и теней, растворяясь в вечности ночи.