Darkbloom.

Мусутафу разрушен. Огромные расщелины рассекают город, и пепел, словно снег, падает на полые остовы брошенных машин и зданий. Закатное солнце размазывает багрянец по бетону, отбрасывая длинные тени, неспособные полностью скрыть всю глубину разрушений. Лишь одинокий, скорбный крик пронзает воздух, но очень быстро смолкает. В центре всего этого стоит собор — некогда величественный, а теперь разлагающийся прямо на своем фундаменте. В центре гнилого собора — гнилой алтарь, а у гнилого алтаря — сама Смерть: измождённая, искривлённая и окутанная непроглядно чёрной пеленой теней, уничтожающих жизнь во всём, к чему касаются. Её костяшки трещат, прямо как мрамор под руками, когда она разминает пальцы, раздумывая, как же разнести алтарь на части. Он был прекрасным творением, созданным на перекрёстке благочестия и роскоши, и Смерть задаётся вопросом, сколько подношений мёртвому спасителю украсили его каменное обличье. Плита стонет, дерево под ней скрипит и прогибается с низким гулом, отголосками отдающимся от сводчатых потолков. Темнота проникает в мрамор, скользит по его жилам до тех пор, пока алтарь не становится таким же выжженным, как улицы снаружи. Смерть не заботится о сопутствующем ущербе. Как бы там ни было, это конец света — кому останется наслаждаться прекрасным? Она качает головой со стороны в сторону, созерцая, как поднимающийся ветер сотрясает рушащиеся вокруг стены. Демон — так называли его прихожане, когда он впервые появился среди них. Ему непонятна причина их удивления — другие Всадники слишком долго сеяли в мире хаос, упиваясь раздорами, голодом и угасающими душами живых. Демон — так они его называли, и кто может их в этом винить? Они боятся того, чего не знают, а он — воплощение этого страха. Он — неотвратимость во плоти, его искажённая ухмылка запечатлена на страницах истории. Он — конец, последний вздох, жнец, и хотя Голод держит чашу весов, именно Смерть — великий уравнитель. Мрамор раскалывается надвое, когда он слышит приближающиеся тяжёлые шаги. И пусть зловоние огня и крови предшествует вторжению незваного гостя, Смерть оглядывается через плечо. — Ты, – говорит она. — Всегда такой раздражительный, – звучит в ответ. Высказывание сопровождается медленным щёлканьем, щёлканьем, щёлканьем колец о спинки скамей, стоящих у прохода. — Армагеддон почти наступил — даже ты сможешь немного насладиться жизнью, То-му-ра. — Антихрист. — Представь себе моё удивление, — щёлк, щёлк, щёлк, — когда я услышал, что сама Смерть вошла в обитель моего отца. — У него их тысячи. Эта не такая уж и особенная, – говорит Томура, оборачиваясь. Прошло целое столетие с момента их последней встречи, но время всегда имело привычку ускользать, прямо как песок сквозь пальцы, и казалось, что они разлучались всего на несколько часов. Тойя — падший спаситель, мерзавец с небес — изменился. Теперь у него чёрные волосы, создающие мрачный контраст рядом с украшающим кожу серебряным пирсингом. В нём растеклась порча, он уже наполовину истлел. Белые зубы сияют сквозь щели на его щеках, когда он позволяет человеческому облику исчезнуть окончательно. — Ты не стал ничуть смешнее, — говорит он. — Что может быть смешнее Божьего первенца, несущего конец его же творению? — отвечает Томура. — То, что творение это всё ещё молится своему мёртвому богу. Томура кивает, усмехаясь, когда Тойя останавливается и сбрасывает с себя пальто. Его изодранная рубашка мало что оставляет для фантазий, и Томура не пытается скрыть свой скользящий по чужому телу взгляд, когда тот делает ещё один шаг вперёд. — Выглядишь адски отвратно. — Даже Ад не хочет иметь дело с таким испорченным, как я, — говорит Тойя. — Ты был таким задолго до того, как пришёл умолять меня о помощи. Теперь же твоя внешность соответствует твоей сущности. — Я никогда не умолял, — Тойя поднимается по лестнице на несколько ступенек выше и встаёт перед Томурой, расправив плечи и высоко вскинув голову, нагло смотря ему в глаза. — Я просил, просил чертовски, блять, вежливо, о помощи в убийстве бога, одержимого желанием уничтожить своё же творение. — И? Тойя вздыхает, слегка поникнув, когда сожаление придаёт его голосу нотки горечи. — А потом конец света. Им, глупцам, следовало бы восхвалять меня за своё спасение, а не презирать за то, что я вмешиваюсь в “совершенный Божий план”. — Я думал, гордыня — это грех, – Томура подносит руку к подбородку Тойи, откидывая его вверх одним пальцем и глядя на переносицу. — Не слишком ли самонадеянно говорить, что ты был частью этого “совершенного плана”? — Моя смерть, – поправляет Тойя. — Прибитый гвоздями к кресту, чтобы спасти недостойный народ от гнева своего создателя, который и сделал его недостойным. Я никогда не любил этих людей настолько, чтобы умереть ради них. Будь на его месте кто-то другой, Томура давно бы убил его за дерзость; он уничтожал души и за гораздо меньшее. Но Тойя, пусть наглый и требовательный, подарил ему небеса и почву. Томура насладился трофеями его войны сполна, окунулся в струящуюся кровь и ангельскую благодать, напился ими досыта. Просьба Тойи всего-то привлекла внимание, и только благодаря своим поступкам он заработал его расположение. Томура не решается назвать это чем-то большим. Это не потребность, не что-то низменное, как похоть или тоска. Задолго до начала, до того, как Энджи создал небо и землю, Томура был один. И даже после того, как наступит Армагеддон и звёзды перестанут существовать, он останется один. Этот момент — золотая середина, пространство между пустотой — он не будет длиться вечно, но иногда сам Томура невольно задумывается о том, как он справится с исчезновением Тойи. Это пугает его, а Смерть не должна бояться. — Без меня ты бы страдал на кресте, разрываясь меж Землёй и Небесами, – шипит он, вздымая брови. — Именно я создал тебя и именно я стану твоей погибелью. Он наклоняется ближе, скользя носом по горлу Тойи, а затем прижимается языком к изувеченной плоти. Вкус адского пламени — кипящей крови, обугленных костей, пьянящей боли — и Томура наслаждается тем, как у Тойи пропадает любая возможность возразить ему. А затем из его уст доносится приказ: — На колени. И Тойя с громким треском падает на пол, болезненно ударяясь об него, но даже не вскрикивает. Он вообще никогда не кричит — всегда послушный, сучёнок, разве что кусается до тех пор, пока Томура ясно не даст понять, что он здесь точно не для игр. Не так часто Тойя склоняется перед ним, подчиняясь, и сегодня Томура намерен воспользоваться этим в полной мере. — Хороший маленький божок, — насмешливо напевает он, придерживая лицо Тойи одной рукой. Томура поглаживает его большим пальцем вдоль шва, где мягкая, податливая кожа переходит в сожжённую, после чего заводит палец внутрь, потирая его об уж слишком идеальные зубы. Тойя сидит абсолютно неподвижно и совсем не вздрагивает, когда за его спиной обрушивается часть крыши. Томура отстраняется и бьёт Тойю по лицу. Этого недостаточно, чтобы причинить боль, разве что унизить, но чужие глаза всё равно закрываются, пока в воздухе повисает тонкий скулёж. Он с лёгкостью поддаётся его касаниям, словно они, пусть и колкие — единственные, которые он способен получить за эти годы между их встречами, и каждый раз они ещё прекраснее, чем прежде. — Смотри на меня, – велит Томура. В глазах Тойи мелькает жар, но он исполняет приказ, и синева его радужки выделяется так отчётливо среди обесцвеченной разрухи собора. — Открой, – говорит Томура, касаясь губ Тойи, и сдерживает удовлетворённый вздох, когда тот без единого сопротивления вытягивает язык. Надавливая двумя пальцами на его середину, Томура произносит: — Я выполнил свою часть сделки. Почему же ты пришёл ко мне? Он не сводит с Тойи глаз и медленно, но уверенно продвигает пальцы всё дальше в его рот. Тойя чувствует себя огнём преисподней, вечность мучающимся от тьмы, пожирающей его некогда священную плоть. Слюна капает с его языка и брызжет на камень под ними, и Томура усмехается, наблюдая за безуспешными попытками Тойи сделать вдох. — Такой отчаянный и беспомощный, — говорит он, впиваясь в горло и одновременно вдавливая пятку в его промежность. Тот задыхается в нечеловеческом звуке, но не делает ни малейшего движения, чтобы отстраниться. — Такой жадный и такой эгоистичный, чтобы продать себя ради мести. Скажи мне, стоит ли это того, чтобы принуждать мир к повиновению? Он не ждёт ответа. Тойя никогда ему не отвечал, за исключением того случая, когда он сказал Томуре, что хотел бы, чтобы предательство вкушалось лучше, нежели гнилью на кончике его языка. Так проще: никакой лжи, никаких опасений, а главное — никаких ненужных истин, отравляющих их общий грех. Сегодня же эта простота разбивается вдребезги, прямо как витражи собора, когда Тойя откидывается назад и говорит: — Цена, которую я плачу, стоит наслаждения быть связанным с тобой. Я хочу тебя. Томуре хорошо знакомы красивые лжи. Он слышал их слишком часто от мёртвых и умирающих: обещания величия, покаяния и расплаты в обмен на одну лишь пощаду – всего, во что он мог бы поверить. И ему хорошо знакомы отчаяние и горечь, обрушивающиеся на него за то, что даже в эти последние секунды жизни он отвечал отказом. Он знает, что удовольствие не предназначено для существ, подобных ему, так же хорошо, как то, что Тойя не лжёт. Всхлипы Тойи — словно лезвие, рассекающее его непоколебимость, которую Томура так уверенно сохранял над своими личными желаниями. Его влечение начинает просачиваться наружу — сначала медленно, как лёгкий шорох, бегущий по коже, а затем сокрушительно быстро, разжигая внутри что-то первобытное. Томура с рычанием бросается вперёд, заваливая Тойю, и вновь обхватывает его горло ловкими пальцами. — Мне жаль тебя, – шипит он. — Небеса презирают, Ад не считает чего-либо стоящим; люди, которых ты так жаждал видеть поклоняющимися себе же, отвергли тебя. И где теперь сможет найти место этот коварный… – пальцы сжимаются крепче у его горла, – злобный… – и снова, ещё сильнее, прежде чем он прижимает Тойю к алтарю, – ничтожный божок? Тойя взвывает, ударяясь затылком об пол, но вскоре хрипло смеётся, спутывая пальцы в волосах Томуры. — В объятиях Смерти, – хрипит он. – Оставь меня… Себе. — Они бросили тебя, – Томура наклоняется, и они оказываются щека к щеке, грудь к груди, и он слышит прилив дыхания, как только ослабляет собственную хватку. — Ты — бродяжка, ты мне не подходишь. — Даже у бродяжек есть потребности, — говорит Тойя, поворачиваясь и утыкаясь носом в челюсть Томуры, прижимая его к себе как можно ближе. — Ты мог отпустить меня, убить меня, – шепчет он, нависая над его ухом, — но ты оставил меня в живых. Ты помог мне. Моё худшее решение, хочет сказать Томура, но слова застревают у него на языке, разрастаясь до тех пор, пока он не захлёбывается ими. Он впивается своим ртом в рот Тойи в отчаянной попытке передать их любой ценой — высечь на обратной стороне его зубов, пропитать его лёгкие их гневом, написать их отпечатками рук на его коже. — Ты вернулся, — выдыхает Тойя, когда они наконец отстраняются друг от друга. — Ты всегда возвращаешься, а я остаюсь здесь. Разве тебя не устраивает? – он касается своими губами губ Томуры, прежде чем схватить за волосы, рывком откидывая голову назад. — Я был предназначен для этого грёбаного распятия. Я был создан для тебя, и теперь, когда наш маленький контракт закончился, пришло время признать меня таким, каким я есть: твоим.