Что это

Он ошибся. Очень ошибся. Изуку был не прав, он проглядел, оступился, прогадал, неправильно понял эту жизнь, ситуацию, проблему, момент, определённую цель. Не важно. Все плохо. Всё плохо, оно снова скатилось. Он так виноват, он так виноват перед собой, перед всеми этими уже мертвыми людьми и их ещё живыми родственникам. Он стоит на этом пепелище своих надежд, правильных, ровных, светлых, сбалансированных намерений и не понимает, почему все снова так. Почему он не смог, не справился, не успел. Он был слаб, бессилен перед ситуацией, перед этой катастрофой. Казалось бы, еще чуть-чуть, и он бы успел. Еще немного сил, скорости, тренировок, уверенности в себе а главное еще немного больше развития своей причуды, и у него бы получилось, у него и у всех было бы все хорошо. Изуку бы остановил того злодея, установившего бомбу, которая потом просто снесла весь этаж, погребая под собой груды камня, куски битых витрин, кучи одежды а самое главное тела, людские тела, некогда нужные другим. Все эти люди были кем-то для кого-то, так что этот подрыв несет за собой проблем, бед и неприятностей больше, чем на первый взгляд. Кто-то не вернётся домой, не придет на свидание, не посетит день рождения. Это грустно, это ужасно грустно. Вопиющие отчаяние. Как? Это точно реально? Пока что это не укладывалось в голове у Мидории. Только что, совсем недавно эти люди дышали, улыбались, жили, даже просто жили. А сейчас все. Их просто нет. Как будто они совсем не рождались, если смотреть со стороны их существования. Все таки, они конечно оставили что-то после себя. Хорошее, плохое, не важно. Это осталось в памяти других людей, продолжилось, а значит и не закончилось до конца, верно? Нет нет, так-то это правильно так думать, но это делают только те, кому эти люди были дороги, им будет так легче, хоть немного, но полегче. Верить, что еще не конец, но и не давать себе напрасную надежду на новую встречу. Все таки жизнь — она то закончилась, оборвалась, ее больше нет. Так, некоторые сейчас страдают в ужасной боли, или уже агонии, мучаясь под тяжестью смерти, и ждут свой приговор, борются до последнего, ждут помощи, верят, что помогут, спасут. Но всех спасти невозможно, Деку понял это только сейчас. Даже не понял, не осознал, а буквально увидел своими глазами, прочувствовал на себе, понимание быстрой стрелой ворвалось в разум, и ослепило. Как? Как же так, Всемогущий? Неужели, это правда? Да да, он должен смотреть правде, жизни в глаза, теперь он не может прикрываться тем, что не знал, не понимал, не видел. Теперь скрывать, и скрываться от это ужасного, всеобъемлющего факта не выйдет. Он зловещей, черной фигурой выступает вперёд, заслоняя собой все остальное, светлое, важное и цельное, что было. Он давит, поглощает все предыдущие устои, понятия жизни и справедливости, заставляя самому сгибаться от его веса и поражаться непониманием. Чтобы совсем не потеряться, придётся пробиваться сквозь отчаяние, да. Колоть его саблями, клинками, копьями, да хоть иглами, лишь бы снова вздохнуть свежего, чистого воздуха, увидеть чистый мир и чистые понятия, чтобы снова осознать их важность, нерушимость и необходимость, чтобы они снова заняли свое прежнее место, крепко осели в голове, и не считались какими-то не теми, не верными. Ведь надо двигаться, надо жить дальше, какой же герой без светлых устоев чести и порядка. Надо держаться на плаву, надо выдержать это, надо справиться, надо, надо, надо… Он не может. Изуку просто пока что не может. Он оставляет призрачную надежду, что у него получится сделать это потом, в будущем, обязательно самому, ведь зачем обременять других, нет, у них своих проблем достаточно. Деку не уверен в себе, в том, что это получится, но нужно заставить себя хотя бы поверить в это, а иначе никак, это ведь сама жизнь заставляет вынуждает. Мидория старается не думать об этом. Да, потом, хотя бы потом, не сейчас. Сейчас, сейчас… что сейчас? Изуку смотрит мокрыми глазами на померкший, серый с алыми вкраплениями разрушенный торговый центр и рыдает навзрыд. Пока никто не видит, он может себе позволить. Он упивается своим отчаянием, задыхается от тяжелого, неровного дыхания и захлёбывается собственными слезами. А может, и слезами умерших. Изуку разрывает свои связки, ломая и ушные перепонки. Он плачет, ревет, оплакивает всех их, стоит не вершине всего этого безумия и просит прощения. Губы еле заметно шевелятся, руки, сжимающие костюм в районе груди, трясутся, волосы пляшут странные танцы, колени готовы обрушится на холодный бетон. Изуку делает огромный глоток спертого воздуха, замирает на мгновение, задрав голову и вцепившись скрюченными пальцами в плечи, и наконец-то падает, склонившись лицом прямо к собственным окровавленным ногам, сгибая спину и напрягая мышцы на максимум. Сопли еще больше затрудняют дыхание и вместе с кровью пачкают порванные перчатки. Не исправить, это все не исправить, ничего уже нельзя изменить, они просто мертвы. Если, если бы был шанс, жалкое утешение, что это все сон, или что-то такое, но нет, ты живёшь прямо сейчас, это реальность, и твоя жизнь в отличие от сотен жизней других людей продолжается. Да, он был не один тут, но он был ближе всех к подрывнику в тот последний, злосчастный момент. Тот злодей, определенно сумасшедший, обвесил и себя взрывчаткой, чтоб уж наверняка. Он исполнял безумные пляски в последние секунды своей жизни, возводил руки к небу, и смеялся, скаля зубы в самой широкой улыбке. Остановившись на мгновение, он обернулся к летящему в его сторону Деку, и нисколько не меняясь в лице, лишь выкатывая глаза с лопнувшими капиллярами еще шире, нажимает на кнопку, видимо собираясь прихватить маленького героя с собой. Нет, он ничего не говорил, только шептал не ясные молитвы, а затем его голова отлетела вверх, ошметки плоти раскидало во все стороны, взрыв от бомбы откинул Деку с огромной силой назад, вбивая со всей дури в стену, оставляя там вмятину. Чужая кровь не коснулась парня, но так еще хуже. Так выглядит, что он и вовсе не причастен к этой трагедии, будто он не пытался ничего сделать, будто он просто пустое место. Да и какая теперь разница… Сквозь всепоглощающий шум Изуку слышит вой скорой помощи. Нет, еще можно кого-то спасти. Другие помогут, они справятся лучше, он верит в них всем сердцем, и эта вера помогает подняться с колен, сталкивая себя обратно с горы ужасного Олимпа, кишащего только собой и своими мыслями, обратно в этот (бренный) мир. Он хоть что-то, хоть как-то может ещё помочь, он обязан не отдаваться грусти. У себя в комнате, хоть всю ночь напролет, до луны и обратно, да пожалуйста. Но в насущный момент он, пошатываясь, спускается к спешащим в его сторону врачам, новоприбывшим героям, и невзирая не боль, помогает разгружать завалы. Он не хочет, не может видеть тех неспасенных, пожалуйста…