White Trashing

But I find you here In the blue light of the TV And I I feel you in the wind … Узкая, убитая дорога, ведет сквозь поля, заросшие мхом и колосьями. Там, куда она ведет, и куда не доедешь без внедорожника, стоит маленький город бывшего рабочего класса, где судьбы людей переплетались, навечно ввязываясь в узлы, прямо на перекрестках таких же извилистых улиц. Провинциальный городок, “поселок городского типа”. Со стороны кажется, что этот город просто утонул в серых, грязных оттенках, как бы художник с печальным взглядом забыл разбавить картину яркими красками. А может и вовсе не хотел. Ничего здесь не кричит о своей важности, видами напыщенных небоскребов и бликами огней. Душа этого города скрыта в небрежно покрашенных домах, в утреннем смоге и в вечно неработающих фонарях. Сквозь всю эту серую пелену, если очень постараться, можно разглядеть искру, желание жить в блеклых глазах местных жителей. Они не улыбаются при встрече, не встретят тебя с объятиями, и не окажут теплый прием. Но в тех скромных улыбках, которые проявляются взглядом, а не кривым изгибом рта, ощущается искренность — это настоящая улыбка человека, который всегда говорит и делает то, что на самом деле имеет в виду. Постоянно сменяющиеся времена года едва оставляют за собой следы: время давно уже бросило это место, как ребенок надоевшую игрушку. За бледной зимой идет душное, дождливое лето, и наоборот. В этом городе дни текут медленно, и люди так давно друг друга знают. В этом забытом месте, где от пыли и бесконечного ветра не скрыться ни в каком углу, тоска за большим миром сочетается с невероятной привязанностью. Привязанность, которая не отпускает тебя, даже если ты давно отпустил ее. Этот город навсегда останется родным, своим, но не желанным: словно популярная песня молодости, которую тогда ты не любил, но ее уже нельзя ни забыть, ни не связывать с тем давно ушедшим беззаботным прошлым. Даже если она звучит тихо, как шепот ветра в летний вечер. … И вот уже осенним утром, проснувшись, Бакуго понял, что проспал. Он никогда прежде не вставал, резко вскакивая с кровати, потому что никогда прежде не просыпал, не нуждаясь в будильнике, полностью доверяя своему циркадному ритму. Что это с ним сегодня? Вставая всегда на порядок раньше своих родителей, Кацуки взял на себя ответственность за готовку завтрака, тем более, что мать готовила, откровенно говоря, несъедобно, до спазмов в желудке. Но сегодня не было времени даже на утреннюю растяжку, не говоря уже о готовке. "День знаний", а еще день нарушенных привычек и потраченных впустую нервов: линейка в его школе банально того не стоила, но Кацуки, мать твою, не опоздает. Он никогда, блять, не опаздывает. Как и никогда не просыпает. Выходя из дома в своем самом отвратном настроении, Бакуго поплелся в школу. На улице стояла усушливая, осенняя духота, а птицы гневно орали во все горло, словно соревновались с Кацуки в раздражительности. На дороге в школу собралась вся молодежь округа, сортируясь между собой в парочки или маленькие компании, и это неприятно давило на Бакуго на каком–то паническом уровне. Социофобией он не страдал (только может социопатией, отчасти), но за лето он успел позабыть то привычное, но достаточно сильное раздражение, которое Кацуки испытывает при столкновении с людьми из его школы. При столкновении с людьми в целом, здесь. Опять заново привыкать. Линейка и прочая ерунда на удивление пролетели быстро, и Кацуки, не желая больше стоять на солнце, умчался в класс. Возможно, кто–то главный сверху сжалился и решил не мучить будущих выпускников школы хотя бы в этом году. Выпускник. Не каждый в классе даже знает, как правильно пишется это слово, но при этом каждый в классе выходит чуть ли не с красным аттестатом. Такой (не)забавный факт тоже в списке вещей, что неприятно давят на Кацуки. Особенно давят по утрам в душном кабинете, где ни открытое окно, ни едва заметный сквозняк никак не смогут тебе помочь. В класс под общий шум стали заходить все остальные. Лениво, вразвалку, не спеша. Кто–то даже успел ограбить столовую, приперевшись с соком в изгибе локтя и охапкой дешевых маленьких булочек. Это был здоровяк Рикидо Сато, на удивление хорошо сложенный, учитывая его чересчур ярко-выраженное пристрастие к сладкому. Бакуго едва помнит, когда последний раз с ним разговаривал, но прекрасно помнит их небольшой “спарринг” на физре, где Кацуки пришлось признать силу последнего, ведь боролись они тогда чуть ли не 10 минут. Тогда он невольно задумался, что если бы тот захотел связать свою жизнь с борьбой или другим тяжелым видом спорта, конкурентов бы на рынке спорта моментально поубавилось. Но видимо сахар разъел ему все мозги, или типа того, и он решил податься в пекари после учебы. Фыркнув куда–то в сторону, Кацуки сел за свою парту в конце первого ряда, прямо у окна. И да, конечно, главный герой здесь — он. В залитый смехом и солнцем класс, запыхаясь, вбежала его круглолицая одноклассница, Очако Урарака. В сочетании с ее покрасневшим от бега лицом и блестящими светло-каштановыми волосами, класс обрел какое–то приторно–карамельное настроение. — Фух, вроде не опоздала. — Она мягко упала за парту прямо перед Бакуго. Её движения всегда были плавными, аккуратными, словно невесомыми. — Ох, Кач-чан, как твои дела? А ты знаешь, что к тридцати годам у тебя уже будут страшные морщины между бровями. — Она показательно провела пальцами по своим бровям, которые, — О господи —, тоже были какие-то круглые, и состроила дурацкую гримасу. — Ой, да оставь его, Очако. Сегодня «Кач-чан» мрачнее тучи, причем даже больше, чем всегда. Не особо-то он рад нам, наверное. — Открыл свой рот один из самых безмозглых обывателей класса по имени Каминари Денки. Как всегда, не особо удачно. — А ты на удивление догадлив для человека, чья способность думать сведена на минимум. — Кацуки скривил губы в угрожающей ухмылке, которая обычно вела к драке, но одноклассников он не трогал по этическим (а так бывает?) причинам. — Еще раз вы оба назовете меня «Кач-чан», и ваши лица не будут способны выражать вообще никакие эмоции еще как минимум месяц. — Ну что ты, в самом деле. Мы же целое лето не виделись! Забыл уже, как ты нас любишь? — Теперь уже Денки строит странные гримасы. Не класс, а цирк, в составе которого одни клоуны. — Я забыл уже, что вы вообще существуете, и если честно, лучше бы не вспоминал. — Да ну тебя, только настроение портишь. — Очако обиженно повернулась к Кацуки спиной и продолжила говорить с Каминари. — Ну что, Денки, как прошло лето? Я вот нашла такую крутую подработку, и даже ехать далеко не приходилось! В этот момент Бакуго отвернулся к окну, которое, слава богам, не светило ему солнцем в лицо. Несмотря на напускное безразличие и недружелюбие, Кацуки ценил некоторых своих одноклассников. В основном, конечно, Очако, твердого снаружи и мягкого внутри Киришиму, и даже этого идиота Каминари. Очако.. С Очако же он был ближе, чем с кем–либо еще, и ему вполне хватало ее и их неоднозначной дружбы. Неоднозначная она потому, что Кацуки и Очако были как небо и земля: она такая конфетная, воздушная, неунывающая заноза в одном месте, Кацуки до сих пор не понимает, как они умудрились стать настолько близки. Видя их вместе со стороны, люди задаются вопросами, терзаются сомнениями и желанием подойти к девочке и спросить: «Этот хулиган тебя не обижает?». Бакуго было все равно, что там думают «нормальные люди». Он не только ценил, он уважал Урараку, наверное, больше всех в этом городе, уважал ее за ее взгляды, упорство и стремления, которые, как оказалось, чем–то совпадали с его собственными. От такой компании он точно хрен не откажется. Блики то и дело прыгали по классу, крики одноклассников переросли в белый шум, и в воздухе летала пыль, особенно видная под палящими лучами солнца. Бакуго упорно продолжал смотреть куда–то вдаль, в окно. К этому времени в классе собрались уже практически все ученики, за исключением двух старост и одного надоедливого зеленоволосого придурка. Стоявший в классе галдеж прервал их вошедший классный руководитель, Айзава Шота, который с годами, кажется, совсем перестал высыпаться. — Ну что, девчата, как ваши каникулы? — парочка учеников уже открыли рот, чтобы ответить, но Айзава их опередил. — Забудьте, мне не интересно. Садитесь все: чем скорее начнем классный час, тем скорее закончим. — Он оглядел класс, не задерживая взгляд ни на ком конкретно. — А где это Иида и Яойорозу? А, еще и Мидории нет. На линейке они были? — Вроде как старосты были. — Ответили с передних парт. — Да, но вот Мидории не было видно. — Кацуки, вы же живете рядом, не видел его? — Кто–то, видать, очень умный решил спросить у него. — Не видел. — Злобно фыркнул Бакуго. — И слава богу, с утра пораньше настроение портить. — Ага, а когда оно у тебя не испорчено. — Кажется Тенки и Момо попросили помочь учителя с чем-то, наверное скоро подойдут. — Поспешно произнесла Очако, и Бакуго придержал свое желание рявкнуть что-то матерное через весь класс. — Тогда поговорю с ними потом отдельно. Что ж, ладно. — Айзава лениво обошел учительскую парту и встал в центре у доски. — Вы знаете, что этот год последний для вас и для вашего же блага советую закончить его без громких происшествий и разводом драмы, как вы обычно умеете. Сосредоточьтесь на экзаменах в конце года, чтобы не испортить аттестат, и особенно на вступительные в интересующий вас университет. Если конечно вы планируете поступать. В целом, большая просьба просто вести себя тихо и мирно и не творить всякую ерунду, и не портить репутацию школы. «Какая еще к чертям репутация у этой убогой школы» — недовольно отметил про себя Кацуки. — Я знаю, что школьная пора для вас значит немало, поэтому, несмотря на напутствие не ввязываться ни во что, все равно собирайтесь между собой чаще, развлекайтесь и общайтесь как можно больше, потому что, напоминаю, это ваш последний год в школе, и последний год все вместе. Кто знает, что дальше ждет вас. — Да-а, это немного нагоняет печаль. — неловко почесал шею Каминари. — Учитель прав, ребята. Это наш последний год все вместе, давайте проведем его с кайфом! — Киришима, как всегда, словил энтузиазм и незамедлительно поделился им с остальными. — Точно, потусим как следует перед “серьезной” жизнью. — Серо тут же поддержал своего одноклассника. — Да кстати, тусить не значит забивать на учебу и заниматься всякой ерундой. — Айзава предупреждающе снизил тон. — В общем, распределяйте свое время и обязанности как следует и не набивайте себе проблем. Это в целом–то все насчет «депрессивного» напутствия. А касательно учебы, у желающих взять дополнительные курсы по интересующим вас предметам будет такая возможность в этом году: директор распорядился в начале года. — Ах, неужели директор все-таки смиловался над нами. — Чудесная новость, учитель! — Слава богу, не придется нанимать репетиторов. — вздохнула розоволосая одноклассница, Мина Ашидо. — Боюсь, Ашидо, тебе все же придется их нанять, с твоими-то показателями. — заметила Асуи, маленький гений класса. «Тсую Асуи.» У Кацуки она вызывает раздражение вперемешку с уважением, а такой полярной смеси он ранее не испытывал. Она выводила Кацуки из себя самим своим присутствием. Но она лучшая подруга Очако, и это раздражает Бакуго еще больше. «У Очако дерьмовый вкус на людей.» Слева стекло отражало его недовольный профиль. — И еще, у нас в этом году новенький. — Продолжил Айзава, — Но, к сожалению, он заболел, и не смог прийти сегодня на линейку. Вероятно, он будет где–то через неделю. «Стоп, чё?» — Новенький? — Ашидо резко выпрямилась. Кацуки отлип от окна и резко повернулся к доске. Состав класса не менялся, кажется, с пятого, когда к ним перевели Шинсо из другой, второй такой же школы в этом городе. В основном из класса только уходили, но никак не приходили новые. Неужели кто–то снова перевелся к ним? — Еще и в последнем году, вот это новость. — Кьёка облокотилась на стул, чуть не ударив головой Каминари, сидевшего позади нее. — Он чё, из 89–й школы? — мутным голосом озвучил свое сомнение Бакуго. — Нет, насколько мне известно, его семья недавно переехали сюда. — Зачем им это? Все наоборот, отсюда валят. — Я понятие не имею, Бакуго. Спросишь его лично, когда он придет, раз тебе интересно. — Айзава устало поплелся обратно к учительскому столу, чтобы взять свой желтый плед. — В общем–то, это всё на сегодня. Вы свободны, можете топать. — Все в классе постепенно начали вставать со своих мест. — Только позовите старост, если увидите их, пусть поднимутся в 203–й кабинет. — С этими словами учитель вышел из класса. — Ммм, новенький! Интересно, он симпатичный? — Ашидо не скрывая своего восторга, случайно уронила пенал с ручками. — Мина, у тебя так–то есть парень, забыла? — Кьёка укоризненно посмотрела на свою подругу, потянувшуюся к полу. — Только если ты не хочешь, сказать, что... — Нет-нет, у нас все хорошо, не начинай! — Мина перебила ее, резко встав прямо. — Все чудесно, даже очень. — Что, Мина? У тебя появился парень? — Каминари удивленно посмотрел на нее со своего места. — А кто это? — спросил Киришима с хрипотцой в голосе. — Да так, он вот как раз с 89-й. — Мина неловко посмотрела на свой цветной пенал в руках. — Я может вас с ним позже познакомлю. — Ага, ставлю сотку, мы и так знаем кто это. — Кацуки уже стоял у выхода из класса. — Вы че там, идете нет? — А ты что, решил нас подождать? — глаза Каминари засияли. — Нет, блять, просто так тут стою и смотрю на вас. Шевелитесь. Очако, быстрее давай, на улице поболтаете со своей Асуи. Тут душно, а еще не хочу с Деку переться домой. — Так его же не было в школе. — Ну, я надеюсь, он нормальный парень. — Киришима резко повернулся к Мине. В его голосе даже не скрывалась подбитость. — Я рад за тебя! — Ладно, идём. Может по пути в куда-то покушать зайдем? — предложила Кьека. Компашкой, все покинули класс и стали спускаться к выходу из школы. — У меня денег нет, сорьки! — Урарака невинно улыбнулась. — Эй, не ты ли недавно мне про свою работу рассказывала! … Шото всё время спит. И благодарит всех богов всевозможных мифологий за то, что сны снятся ему так редко. Временно, сон дает забвение, дает покой, уносит с собой тревожность, взамен питает его силами пережить очередной день. О, видят те же самые боги, сил ему нужно немало. «Возможно однажды, я усну и не проснусь» — такие мысли не были печальными, не были мыслями сломленного. Они были лишь очень уставшими, смиренными и надеющимися одновременно. Голова у Шото пустеет, мысли рассеиваются, а за окном слышится, как дождь барабаном бьет по крышам, по железным трубам, стекая на асфальт, создавая радужный узор на лужах. Он закрывает глаза и проваливается в сладкий дневной дрем, не давая меланхолии полностью себя проглотить. Шото уснул, более не тревожимый этим миром, хотя и всего на время. Внизу маячит Фуюми, сжираемая чувством вины и волнением. Ее способ бежать от проблем значительно отличается от метода ее младшего брата. Ей не раз хотелось бы пойти к себе и уснуть тем же забвенным сладким сном, но как жаль, что сон ее далеко не такой забвенный; он наполнен мыслями, криками, сонными параличами; это сон, влекущий за собой бездну рефлексии и патологическую бессонницу. Фуюми заворожено смотрит, как капли стекают по стеклу, думая ни о чем и обо всем сразу. Сентябрьские дожди самые душные. А дети в этом доме все никак не научатся дышать. — Юми, ты не видела, куда я дел свой телефон… — Нацу, первый ее младший брат, обычно не так беспомощен в бытовых проблемах, как Шото. — Не думаю, что ты мог оставить его в гостиной. Посмотри внимательнее в комнате. — С утомлением в голосе, ответила ему сестра. — А, ладно. — Он неловко поплелся обратно к лестнице, бросив быстрый взгляд на окно. — Черт, там что, опять дождь? — Шото снова спит? — Фуюми даже не бросила взгляд в сторону брата. — Вроде бы, да. — Нацу повернулся обратно к гостиной. — Он скоро совсем перестанет из комнаты выходить, будет как кошка, спать по 20 часов в сутки. «Он постарался отшутиться?» — Да, меня тоже это напрягает. — Что? Да нет, что такого, пусть спит. Он подросток, ему же нужно больше сил и энергии. — По-твоему силы и энергии ему нужны просто потому, что он подросток? — Фуюми не смогла сдержать агрессивного тона в голосе. — Согласись, это вызывает тревогу. С Шото что–то не так, и может ему надо помочь? Поговорить с ним? Поддержать? В ответ на это Нацу глубоко вздохнул и сел рядом с сестрой. Разговоры в этой семье о проблемах редко приводили к чему–то хорошему. — Слушай, я согласен, что ему нужна поддержка. Кому не нужна? Но это же Шото. Он давно уже закрылся от нас, и вряд ли подпустит к себе. — И чья же по-твоему это вина. — тихо произнесла Фуюми. — Что? — Нацу нахмурился, а тон его стал ниже. — Не придумывай, Юми. Ты сама знаешь чья. — Ты так говоришь, потому что ненавидишь его. Но, Нацу, далеко не всегда дело в… — Ты серьезно сейчас? — Нацу резко перебил свою сестру. — Фуюми, чья же тогда вина, если не отца? — Это могла быть и мама. — Парень на эту фразу едва не поперхнулся от возмущения. — И моя. Моя вина тоже. Фуюми грустно смотрела на стекающие лужи за окном. Нацу обеспокоенно посмотрел туда же. — Почему ты так говоришь, Юми? В чем ты или я могли быть виноваты? — Я уж скорее, чем ты, Нацу. Я просто иногда думаю, Тойа был прав, когда сказал, что женщины в этом доме бесполезны. — Ком в горле опасливо грозился пустить слезы из ее глаз с каждым новым произнесенным словом. — Я не поддерживала его в детстве, Нацу. Сразу после того, как маму увезли, я слишком боялась, чтобы помочь ему. Я помню, как он просился ко мне, ломился ко мне в комнату в перерывах между занятиями с отцом, во время которых я слышала крики и иногда даже удары. Но я так боялась, что меня, что нас с тобой… — ее губы начали подрагивать. — И я не помогала ему, не впускала. Он лишился поддержки матери, когда ее забрали, лишился доверия к людям, и все потому, что я не усмотрела за ней, а после также не поддержала и его. Я ничего для него не сделала. — Ты делаешь сейчас, Юми. И ты слишком много на себя берешь. — Нацу аккуратно приобнял сестру за плечи. — Ты лучшая сестра, которая только может быть. — Он нежно гладил ее по голове, успокаивая. — И я тебя уверяю, если спросить об этом у Шото, он скажет тоже самое. Ты была ребенком, Юми, как и все мы. Мы все нуждались в поддержке, мы все в страхе ломились в эту дверь. Нацу еще пару минут обнимал Фуюми, успокаивающе прижимая к себе, пока она слегка тряслась в немом плаче, параллельно задаваясь вопросом: как же так вышло, что чувство вины охватило того члена их семьи, который меньше всего этого заслуживает. Фуюми — отражение их матери; с её красотой, её нежностью, её проблемами и её виной. Она невольно натолкнула Нацу на мысль, что в этой семье иначе просто быть не может: ошибки совершенные их родителями обречены передаться им по наследству. … Уже идя домой, Бакуго не мог не вернуться к теме, что поднялась на классном часу. «Новенький?» Что–то странное ощущалось как и в этом слове, так и в воздухе сегодня, словно в него вдохнули что–то инородное, с другой планеты. Что–то, что на вкус как бордовая пачка сигарет незнакомой фирмы, которую Бакуго скептично взял сегодня в киоске. Преподнося сигарету ко рту, он затянулся. На вкус терпкое, странное, непривычное, и он затянулся снова. И понял, что теперь будет брать только её. В наушниках в этот момент как назло заиграла песня Wind Of Change. «Ну и идиотское совпадение.» Кацуки не позволял себе обманываться уже очень давно. Но в этот же раз можно?