Трубач и осень

Октябрь - время падающих листьев и разбивающихся надежд, время, когда руки начинают мёрзнуть на улице, когда достаёшь из шкафа пальто цвета кофе с молоком и большой, но лёгкий тканевый шарф. Октябрь - это время уныния и призрачной меланхолии, луж на мостовой и бущующей стихии, так и норовящей сбить тебя с ног и унести далеко-далеко отсюда. Октябрь - поздняя пора пусть и погружённых в осеннюю хандру, но всё равно влюблённых душ. Луна горит своим неощутимым светом сквозь дождевые облака, закрывающие блёклые звёзды. Сегодня погода разыгралась - ветер сбивает с ног и подхватывает сухие опавшие листья, сырость чувствуется в холодном воздухе. Ритмичный плеск волн, бьющихся о гладкий камень, заглушает шаги. Шерлок и Уильям бредут по полуосвещённой набережной. Бредут, сами не зная, откуда, куда, зачем. По велению сердца. Держатся за руки - холодно. Шерлок думает. Думает о Лиаме. С Лиамом - хорошо, тепло, спокойно на душе. Уильям смотрит вдаль, тоже погрузившись в себя. На нём так хорошо смотрится это пальто светло-бежевого цвета, которое блондин запахивает, стоит только ветру усилиться. Внезапно Мориарти останавливается. Детектив уже хочет спросить его, что случилось, как вдруг слышит, а затем видит сам – рядом начал играть уличный музыкант. Трубач набирает в грудь побольше воздуха, и из инструмента рождается низкий мелодичный звук. Двое подходят, дабы послушать подольше. Услышав, отказаться уже невозможно. И это ясно обоим. С неба начинает накрапывать. Ни Шерлока, ни Уильяма это сейчас не беспокоит. Каждый понимает – вот оно, то самое. Как "до" и "после". Брюнет думает – как низко берёт трубач свои печальные ноты. Под стать уже льющемуся с небес дождю и лужам под ногами. Он видит - глаза Лиама подобны ливню, в них отражаются миллионы едва заметных бликов. Шерлок садится на скамейку, увлекая Мориарти за собой. Тот прижимается к нему боком. Пальто мягкое и ещё не мокрое. Шёпотом Лиам зовёт детектива, погрузившегося в созерцание. – Шерли... Холмсу не нужно показывать, он понимает. – Город... он будто в груди. И дождь, и трубач, и волны. Ты. И правда, грудная клетка будто налилась свинцом. Но Шерлок скорее предчувствует. Сейчас... Всё будет сейчас. Его Лиам кладёт голову ему на плечо. Сердце ухает куда-то в живот. Приятно. Но так печально. "Пожалуйста, ещё немного, мне нужна хоть толика его тепла." И трубач затягивает мелодию по новой, чтобы только через несколько минут закончить. Уильям и Шерлок уже не смотрят на него, они обращены друг в друга. Да, это прекрасно. Он прекрасен. Последний отзвук в медной трубе пропадает, устремляясь к необьятному, сырому небу. Зачем же Холмс не держал трубача, не просил играть до конца мира? Почему? Он уже не вспомнит. Ярко-рубиновые глаза направлены прямо на него. Щёки Шерлока краснеют. В темноте ничего не видно – он чувствует Лиама. В груди. Там тепло. Брюнет смотрит блондину прямо в глаза. Не держись – и в них утонешь, стоит захотеть. Волосы и одежда вымочены моросью. Лиам слишком прекрасен; это мгновение слишком прекрасно, чтобы быть хоть чуточку реальным. Каждый из них знает, что сейчас всё исчезнет в миллиметре друг от друга, как всегда исчезало. Весь мир застыл, замедлились капли дождя и плеск волн, только они вдвоём существовали здесь. Ближе, ближе, ещё ближе. Уильям отвечает ему немного влажным взглядом. И их губы встречаются, когда сердце пропускает удар. Мир реален, как никогда, всё гораздо самобытнее, чем можно почувствовать. Его Лиам наконец реален, думает Шерлок и продолжает целовать бледную, чуть мокрую кожу и губы, беспорядочно, будто пытаясь что-то успеть. На лице Мориарти - розовый румянец, Холмс готов подарить ему весь мир сейчас - да, и впрочем, всегда. Уильям и Шерлок вместе закрывают глаза. По щеке скатывается одна-единственная прозрачная слеза. Секунда. Так статично, клипово. Капля дождя пролетает, как в чёрно - белом рапиде. Ещё одна. Уильям обворожителен, думает Шерлок. О эти волосы цвета пшеницы, эти щёки, эти призрачные черты лица. Интересно, Мориарти знает об этом? Его красные глаза сверкают, в них отражаются и дождь, и слёзы, и любовь. Обычно невосприимчивый к красоте мира, детектив видит"через" Лиама, как сквозь призму, всё и сразу. Осень поглощает своей тоскливостью, но в этом - её главная прелесть. Октябрь оставляет жёлтые, красные, коричневые листья в лужах на мостовой. Шерлок скорее бросился бы грудью на амбразуру, чем прервал сладостный поцелуй сейчас. Он хотел лишь одного - чтобы время застыло, исчезло, повернуло круто вспять. Который год этого не случилось. Они отстранились одновременно, словно слияние губ прервало еле слышное дуновение холодного ветра. Время больше не стоит на месте. Вернувшиеся разом после секундного исчезновения звуки ощущаются как роковое поражение. Последний миг, знаменующий окончание всего. Шерлок не может смотреть сквозь пелену на глазах. Возможно, это солёные слёзы, текущие без остановки, а, возможно, просто свет масляного фонаря и блестящие в нём капли дождя. Ведь нет уже разницы. Холмс чувствует, как по его мокрой скуле быстро и нежно проводят рукой. "Шерли... Прощай." Вот бы запомнить это... * * * Светает. Блёклое солнце, робко выглядывающее из-за уходящих к востоку туч, встречает своим совсем не греющим светом. Утро хмурится, отражаясь в лужах, оставшихся после дождя. Погода по-прежнему сырая. Одежда сырая тоже. Промокла и лакированная скамейка. Но самому Шерлоку от чего-то тепло. Разлеплять глаза не хочется, но детектив заставляет себя это сделать, только его пронзает внезапная мысль о вчерашнем вечере. Ведь был вчера дождь. Был трубач. Была осень. Были фонари и сумерки. Были листья. Был холод, обернувшийся теплом тела рядом. Был неповторимый вкус на потрескавшихся губах. Был он. Шерлок от чего-то хочет плакать, но лишь улыбается скромному рассвету. Пора бы уже привыкнуть. Всё исчезло. Исчезло опять. Дворник в дальнем конце улицы собирает в кучу последние листья. Скоро солнце и лужи высушит. Детектив садится на промокшую скамью, замечая на своих плечах заботливо кем-то положенное бежевое пальто. Оно ещё хранит запах до боли знакомого парфюма. Он тянется к карману, нащупывая рукой несколько предметов. Начатая пачка сигарет. Зажигалка. И сложенный вчетверо листок бумаги. Шерлок встаёт со вздохом. После сна на такой неудобной поверхности в сырую погоду ломит спину. В голове спросонья пусто и душно. Хочется чихнуть. Должно быть, простуды ему не избежать. Брюнет медленно идёт по утренне-безлюдным улицам, опять сам не зная куда. Ощущения странные, будто бы ничего не существует, как это бывает в призрачные часы дня. Записка валяется на той же скамейке, прочитанная, но не скомканная и не отправленная в мусорку. "До встречи, мой милый Шерли. Вечно твой, Лиам."

Борис Рыжий  "Трубач и осень" Полы шляпы висели, как уши слона. А на небе горела луна. На причале трубач нам с тобою играл – словно хобот, трубу подымал. Я сказал: посмотри, как он низко берет, и из музыки город встает. Арки, лестницы, лица, дома и мосты – неужели не чувствуешь ты? Ты сказала: я чувствую город в груди – арки, люди, дома и дожди. Ты сказала: как только он кончит играть, все исчезнет, исчезнет опять. О, скажи мне, зачем я его не держал, не просил, чтоб он дальше играл? И трубач удалялся – печален, как слон. Мы стояли у пасмурных волн. И висели всю ночь напролет фонари.

Говори же со мной, говори. Но настало туманное утро, и вдруг все бесформенным стало вокруг – арки, лестницы, лица, дома и мосты. И дожди, и речные цветы. Это таял наш город и тек по рукам – навсегда, навсегда – по щекам. И теперь не понять, разобрать нету сил, кто за музыку эту платил жизнью, смертью, разлукой, туманной строкой, кто стоял и стоял над рекой. Ты? – спрошу тебя. – Нет. Я? – спрошу себя. – Нет. Только бледный и траурный свет остается – уныл, вроде долгого сна, и тяжел, словно выдох слона.

1994