Вечер с запахом корицы

Кажется, что-то сгорело. Сугуру не уверен, так ли это на самом деле, или щекочущий ноздри запах — игра его затуманенного сном сознания. Он медленно раскрывает глаза, когда запах становится слишком настойчивым и ощупывает пустое место на кровати рядом с собой, на котором всего час назад спал Сатору. Из кухни доносится грохот пополам с тихой руганью, подсказывая, что Сатору, похоже, что-то готовит. Сугуру садится на кровати, заторможенно отмечает бегущую по голым стопам прохладу, трёт лицо ладонями, пытаясь окончательно проснуться. Из окна брезжит свет уличных фонарей, на стенах отбивается танец ярких огоньков гирлянды, — единственные источники света во всём доме, не считая работающей на кухне лампы. Сугуру косится в сторону сидящих на прикроватной тумбе электронных часов, что показывают восемь вечера. Не удивительно, что он чувствует себя таким разбитым — они с Сатору легли спать ещё в обед. Вода почему-то запредельно ледяная — руки и лицо покалывает от холода, когда он с огромным трудом добирается до ванной. К этому времени тошнотворный запах горелого выветривается почти полностью, и вместо него распыляется сладкий аромат сахарной пудры, корицы и подошедшего теста. Сатору его присутствия не замечает, полностью погружённый в процесс готовки. Он отправляет новую порцию выпечки в духовку, заменяя ею испорченную — та стоит чуть дальше на столе, ожидая своей очереди на выброс. Сугуру дожидается, пока Сатору выставит правильную температуру и подходит ближе, утыкается носом в нежную шею, обхватывает талию руками. Кожа Сатору пропахла сахаром с корицей, немного горелым, но помимо этого можно уловить слабый морской бриз его геля для душа. Сугуру целует в изгиб шеи, отчего Сатору невольно клонит голову вбок, давая ему больше пространства. Он хочет запустить пальцы в растрёпанные после сна волосы, но руки у него в муке, пудре и тесте, поэтому останавливает себя, хватается за спинку стоящего рядом стула. — Разве ты не собирался провести сегодняшний день, валяясь со мной в постели? — напоминает Сугуру, укладывая подбородок на чужое плечо. — Собирался, — подтверждает Сатору. — Я проснулся недавно, не смог уснуть и решил порадовать нас небольшим сладким ужином. Всё же сегодня канун Рождества, романтичный день, как-никак. — Мы могли бы сходить куда-нибудь вдвоём, — предлагает Сугуру. От духовки пахнет жаром в скрытую пижамными штанами ногу. Сатору ещё утром сообщил, что не желает проводить канун Рождества в окружении толп влюблённых парочек. Сугуру не возражал, ему нужен был лишь Сатору — его теплые объятья, мягкие губы и глупые шутки. А это он мог получить и дома. Вот только на объятьях всё и закончилось: они валялись на кровати, слушали фильм, который фоном разбавлял тишину, и уснули, прижавшись друг к другу, переплетаясь руками и ногами. Сатору не пускает его помочь. Он усаживает Сугуру за стол, заваривает ему чай, а сам возвращается к готовке. Сугуру наблюдает за ним со счастливым огоньком в глазах. Ему всегда нравилась эта сторона Сатору: мягкая, до бьющихся в животе бабочек влюблённая, делающая его счастливым лишь оттого, что Сугуру на него смотрит. И Сугуру готов смотреть, если это делает Сатору счастливым. А ещё потому что не в силах оторвать от него взгляд. Он напевает незнакомую Сугуру мелодию, снуёт от одного шкафчика к другому, хлопает дверцей холодильника, но Сугуру не удаётся разобрать, что именно он делает. Запахи плавно растекаются по квартире, — яблоки, корица, чёрный чай, сахарная пудра, сливки и что-то ещё, сложно различимое во всей этой мешанине, становятся одним целым и даже не раздражают своей сладостью нюх. В душе ровным слоем теплится уют, расходится по всему телу. Сугуру не берётся сказать, что именно тому виной: включённый кондиционер и пышущая жаром духовка или старающийся для него Сатору. Сугуру теряется, сколько он вот так просидел, наблюдая за действиями Сатору, но чашка у него пустеет, приводя в лёгкое замешательство. Чтобы встать, приходится приложить усилие, — пожалуй, он ещё не полностью отошёл от дневного сна, плавно перетёкшего в вечерний. Но по пути к раковине он находит себя в объятьях Сатору и чашка забывается где-то на краю кухонной тумбы. Сатору вжимает его бёдрами в поверхность стола, отчего приходится на него сесть, расставляя ноги в стороны так, чтобы Сатору смог между ними втиснуться. Он заползает горячими ладонями под пижамную рубашку, гладит живот, пересчитывая пальцами рёбра. И Сугуру от этого плавится, снова тычется Сатору в шею, пробует кожу на вкус — та оказывается такой же сладкой, как на запах. Сатору довольно мычит ему в ухо, притирается ближе и вскидывает бёдра, отчего Сугуру прошибает искрящимся удовольствием. Пальцы с живота скользят ниже, забираются под резинку пижамных штанов, гладят чувствительную кожу, и этого хватает, чтобы следующий вдох Сугуру потратил на стон. В ответ он находит рот Сатору своим, целует и обхватывает руками шею, притягивая ближе. Движения под хлопком его штанов дразнящие, но их настолько много, что Сугуру задыхается, стонет прямо в чужие губы. Руки Сатору повсюду: они гладят шею, надавливают на спинные ямочки, заставляя Сугуру выгнуться, щекочут невесомыми касаниями низ живота. Имя Сатору становится единым целым с дыханием и тихими стонами, оно вымывает из головы всевозможные мысли. Разум способен лишь судорожно шептать — Сатору, Сатору, Сатору. Едва удаётся сдержать разочарованный стон, когда пальцы Сатору выбираются из штанов; они нетерпеливо подрагивают, путаясь в пуговицах пижамной рубашки. Сугуру решает прийти ему на помощь — сам избавляет себя от верха, хочет сделать то же самое с одеждой Сатору, но он не даёт. Губы Сатору подцепляют кожу, текут раскалённой лавой по груди и животу, сменяются зубами, прикусывая у самой кромки штанов. Сугуру ведёт до цветной пелены перед глазами, он стонет с именем Сатору на губах, зарывается пальцами в его волосы, роняет голову на своё плечо и смотрит. Смотрит как Сатору выводит языком круги на его животе, гладит ладонями бёдра. Когда Сатору наконец подцепляет штаны, стягивает их к лодыжкам, оставляя свисать бесформенной тряпкой, а затем дует на головку, обводит её языком, Сугуру разбивает в слишком громком стоне. Он вскидывает бёдра, пытаясь толкнуться в рот самому, но Сатору крепко удерживает его на месте. У Сатору горячий рот, мягкие губы и проворный язык, и Сугуру с размаху падает в ощущения. Он откидывается на стол, стонет до шума в ушах громко, почти скулит, цепкой хваткой сжимает руку Сатору в своей. Язык проходит по каждой венке, упирается в уздечку. Горло расслабляется, берёт глубже, до упора, отчего у Сугуру пляшут звёзды перед глазами. Сугуру разбивает в оргазме, он кусает губу до крови, но стон всё равно слишком громкий. Сатору между его ног улыбается, вытирает рот подолом футболки, а чуть поодаль от него цветными осколками рябит его чашка. Сугуру смотрит на Сатору помутневшими глазами, открывает рот, чтобы спросить, что на него вдруг нашло, но в нос ударяет неприятный запах горелого. Сатору срывается с места, выключает духовку и поспешно достаёт исходящий паром пирог. Сугуру натягивает штаны, застёгивает рубашку и собирает осколки с пола, выбрасывая их в мусорку. Они ужинают яблочным пирогом с корицей — его удалось спасти в последний момент, пьют терпкий чёрный чай и всё-таки заканчивают смотреть тот фильм, под который они уснули днём. А потом Сугуру возвращает Сатору все те ощущения вдвойне, заставляет плавится в своих руках, стонать развратно и жарко, просить ещё, ещё, ещё.