Профессор

Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу то, как Он на него смотрит. Ненавижу его, от самого кончика ушей до последнего волоска на заднице. Ненавижу эту задницу особенно сильно, и ненавижу себя, что у меня такой нет. А разве я виноват, что мне положено сидеть за мольбертом, в окружении искусства, и задница моя плоская, как гладильная доска? Лучше бы был гладильной доской. Стоял бы себе в уголке Его квартиры, и он каждое утром бы любовно гладил свою красную рубашку и заодно – меня. Сама мысль об этом приятна до дрожи, но… Я не гладильная доска. Я самый простой человек, вынужденный смотреть, как возле моего Профессора стоит какой-то математик-недотёпа, который и одного хокку за всю жизнь не сложил. Смотреть и улыбаться ему, как дурачок, пока сердце разрывается. — Поедешь рыбу ловить? — с обворожительной улыбкой спрашивает Он у этого гадкого новенького. Помогает влиться в коллектив? Зачем? Он в нём заинтересован? Внутри всё крошится, а губы против воли растягиваются в такую же улыбку. Начинаю что-то щебетать, сам не понимаю своих слов и тем более не запоминаю их. Ненавижу. Самой. Лютой. Ненавистью. Нарисую его карикатуру. Карикатур понадобилось больше двадцати, чтобы успокоиться перед рыбалкой. В каком только виде я его не изобразил! Только досадно, что сложен этот Мальчуган слишком крепко и ладно, не таким, каким он предстал в моём скетчбуке. Боги не обделили его своей вниманием, но об этом думать не стоит — если даже я считаю его красивым, несмотря на всю неприязнь, то, может, Его мысли, всё же… Нет. Не думаю об этом. Лучше буду болтать, пока этот математик валяется на дне лодки (жаль, не Марианской впадины). — Профессор, — бодро начал я после недолгого молчания, которое возникло, как кончилась сводка литературных новостей (подписывайтесь на книжный уголок CROSSOVERа), — что Вы думаете о недавнем происшествии? Он усмехается и, смерив меня тем самым нечитаемым взглядом, возвращается к любованию покрытым зеленью островом. Как он восхитителен! Всегда, но сейчас особенно: позолоченный солнцем, целуемый свежим морским ветром, который запутывался в длинных прядях и раздувал красную рубашку; в единстве с торжествующей природой, но выделяясь как наиболее яркая, наиболее его совершенная часть, Он поистине прекрасен. — Вы ведь поняли, что я имею в виду! Я про это забавнейшую историю с кузнечиками, которые даже не кузнечики, а самая настоящая саранча! Смею предположить, что один наш хороший знакомый постарался на славу ради избавления от конкурента, — продолжаю трепать языком, снимая очередную мелкую рыбёшку с крючка, — Даже он, несомненный авторитет, боится, что его сгонят с насиженного местечка. На удивление, мне удалось втянуть Его в диалог. Он начал рассуждать о Хотте, кузнечиках, тэмпуре, рисовых лепёшках, улыбаясь так мило, что мне пришлось достать веер и начать им обмахиваться, прикрывая лицо. Только… почему Он то и дело посматривал на Мальчугана? Как это всё нелепо. Разве возможно, чтобы другом кандидата словесности мог быть математик? Зачем Профессору якшаться с этим недомерком? Так сильно сжимаю карандаш, что он ломается. Бью по столу, сшибаю всё с него и сразу же раскаиваюсь. Наброски разлетаются по всей комнате, а совсем скоро должен Он прийти. Он, который не должен застать… беспорядок. Только беспорядок. Проклиная Мальчугана, собираю все листки обратно в папку и от греха подальше прячу в ящик стола. Профессор никогда не нарушал моих личных границ и не разглядывал мои творения без разрешения, но вдруг… Ловлю себя на мысли, что я хотел бы, чтобы Он увидел эти рисунки. Лучшее, что у меня есть. Самое сокровенное. Что может быть интимнее, чем облик человека в глазах, что любят? До боли жажду, чтобы все стены между нами были забыты, чтобы Он просто смёл их, растоптал, уничтожил, низвёл до мельчайших атомов. Сам я слишком труслив для этого. Мне остаётся лишь вздыхать в надеждах о большей близости. Оправдаются ли они когда-нибудь? Чем больше я думаю о Мальчугане, тем страшнее мне становится. И нет, не по той причине, что он как-то опасно замелькал между нами, — с этим я быстро справлюсь. Потяну за нужные ниточки, окажется профессионально непригодным, вернётся в своё Токио работать в уличной закусочной за копейки. Не из-за математика страшно, а из-за самого себя. Когда я успел стать таким требовательным? Когда я решил, что это нормально мне (мне!) осуждать Его (Его!) действия? Когда стал ревновать ко взглядам на других людишек? Год назад я принял его увлечение Мадонной. Принял? Принял. Слова поперёк не сказал. А сейчас что? Украл Его рубашку. В отместку за мальчишку. Я же не потеряю контроль? Или это оно уже и есть? Знакомый стук в дверь вырывает меня из оцепенения. Мотаю головой, стряхивая остатки глупых мыслей, изображаю невозмутимость и мчу открывать дверь. — Здравствуй, Ёсикава! — сверкает улыбкой Профессор и ставит свою ношу на столик с характерным дзыньком, — Я принёс то вино, которое мы не так давно обсуждали, и очень, очень интересные новости. Новости были таковы – Кога, учитель английского, уволился «по собственному желанию». Наконец-то. Не впустую были все те подковёрные игры… Я было не сразу поверил, но вот, отгремел прощальный банкет в «Прекрасном весеннем утре», и теперь, поздно ночью, на пути из ресторана, осознание пришло в полной мере. Я выпил немного, но мне так плохо стало. И плохо, и невероятно хорошо сейчас: Профессор совсем перебрал и теперь так жмётся ко мне. Сердце будто вынули, изрезали в мелкую крошку и кое-как запихали обратно, так, что оно стремится выпасть обратно, и я уже заранее чувствую, как оно летит всё ниже и ниже… Если бы мог, разрыдался бы, и я обязательно это сделаю, как только доведу Профессора до Его дома. Возможно, это последний раз, когда я могу касаться Его, нежно, но крепко удерживать за талию. Последний раз, ведь если Кога уезжает, то преград больше нет. Профессор женится на Мадонне. Как заходим, спотыкаемся о порог и летим кубарем, запутываясь в ногах и одежде, пьяно перекатываемся, пытаясь подняться и в итоге остаёмся лежать, так как Профессор вместо того, чтобы помочь, лишь тянул нас обратно. Вздыхаю и обращаюсь к потолку… Молю, продли этот момент. Я, самый обычный Ёсикава, лежу в объятиях моего драгоценного богоподобного Профессора, возлюбленного всей моей долгой жизни. Он мирно посапывает на моём плече, я слышу его дыхание и кажется даже чувствую, как бьётся его сердце. Очень осторожно трогаю Его за край красной рубашки… Не хмурится. Не реагирует. И правда, спит! Ласково поправляю упавшие на лицо тёмные пряди. Мельком касаюсь кончиков ушей и неприметной серёжки. И Профессор поднимает на меня непонимающий взгляд. Я всё разрушил. Своими собственными руками. — Профессор, нам надо встать. Нужно уложить Вас в постель, — шепчу, не выдерживая тишины. Темнота, моя спасительница, прячет мой стыд и раскаяние, слишком явно выступивших на лице. Профессор ничего не отвечает и не предпринимает попытки принять более вертикальное положение, и мне приходится сначала выпутаться самому (с невероятным сожалением) и поднять Его. В комнате словно сразу стало на десять градусов ниже. Так тепло и приятно было, но… Не стоит тешить себя пустыми надеждами. Кое-как дотаскиваю Его до кровати. Если Он получит Мадонну, то больше не будет наших совместных ночей с выпивкой и тёплыми разговорами? И больше не будет возможности снять его гэта и неловко размять ему ноги? Тогда… В последний раз. Стукаю, ставя сандалии у постели. Распрямляюсь и застываю так. Уже искусал губы вкровь, но так и не знаю, что сказать. Вся обыкновенная пёстрая вереница слов встала поперёк горла. Может, я слишком драматизирую? Но как же горит и давит внутри. Голова кружится, кажется, я забыл дышать. В последний раз смотрю на то, как лежит Профессор, по-детски трогательно, подложив сложенные ладони под щёку. Закрываю глаза и разворачиваюсь к двери. Только делаю шаг и слышу за спиной шорох и короткий стон. — Ёсикава, не уходи.