Чун Юнь – это любовь

В Гуанчжоу канун всех святых празднуют громко, с размахом и до пустого кошелька. Бары полнятся студентами, в основном иностранцами, но с каждым годом юное коренное население проникается западным праздником. Бумажные фонарики в виде тыкв начинают украшать аллею вдоль жемчужной реки за неделю до назначенного дня. Заведения на главных улицах с особым вдохновением занимаются декором у входных дверей, выставляя фигурки различной нечисти, смешивая мифологию многих стран. Тут тебе встретится Ясы Ятере, стоящий бок о бок с хаэчи, а через дорогу будет взирать европейский дракон, грозно свисающий с крыши кофейни. Все вокруг пропитано мистической атмосферой на радость молодежи, активно пополняющих галерею новыми фотографиями; и Ху Тао, бодро шагающая по правую руку от Син Цю, не исключение. — Щелкни меня у привидения, — не спрашивая, а констатируя факт, лепечет подруга, подстраиваясь к фигуре, похожей на призрака Каспера из старого фильма девяностых годов. — У тебя какой-то особый пункт на них? — Син Цю сворачивает диалог с Чун Юнем, спешно тыкая на иконку с камерой. — Я больше двадцати фотографий могу насчитать, и это только за время нашего знакомства! Девушка сгибает пальцы, изображая жалкое подобие кошки, издавая нечто схожее с протяжным стоном, привлекая внимание прохожих, а после смеется, сталкиваясь с подрагивающей от смущения улыбкой парня. Син Цю ненавидел находиться один. Но еще больше Син Цю ненавидел, когда его вводили в неловкие ситуации, как сейчас. С трудом удержавшись от излюбленного жеста приложить ладонь к лицу, скидывает полученные кадры в личные сообщения Тао. — Ничего не могу с собой поделать, они такие очаровательные, — и пропадает в экране своего телефона, открывая по очереди с десяток чатов, где зазывала членов студенческих кружков к себе на вечеринку, — ребята скоро подойдут, — на лице пропадает легкая задумчивость, сменяясь на заговорщическую улыбку, — как у вас с Чун Юнем на любовном фронте? Точно что-то задумала, соображает Син Цю, сверля взглядом сообщения: те все еще не были прочитаны, как и пару минут назад. Найтись с ответом сложно, когда вопрос поставлен некорректно. Любовь и Чун Юнь — это как два разных полюса. В общем, вещи несовместимые. Если он осознал свои чувства еще в средней школе, — пусть запретные, неправильные, но глубокие, — то с предметом его обожания было куда труднее. Все намеки — мимо, а бросить в лоб всего четыре слова: «я тебя люблю, отмороженный» — храбрости не хватает. — Без перемен, как в книге Эриха Марии Ремарка, — Ху Тао дергается, кривя лицо в ярко читаемой досаде, — да-да, следующий семинар по его книгам. — Не напоминай, — она тяжело вздыхает, прячет телефон в карман кожаных шорт и стоит поднять взгляд, как грусть моментально улетучивается, сменяясь на радостные искорки, — а вот и наши. Девушка срывается с места не в силах ждать, бросаясь на шею возлюбленному, что-то активно бормоча про сегодняшние пары и о том, как она устала их ждать, находясь в обществе зануды. Син Цю машет другу детства рукой, улыбаясь скорее для проформы, чем из искренности — многолетняя привычка, привитая семейными устоями. — Какие-то проблемы на последней паре были? — Он останавливается напротив, заглядывая в глаза, которые за годы вместе уже были выжжены на подкорке; Син Цю, когда бы его не разбудили, сможет назвать цвет и каждое изменение при настроении или освещении. — Надеюсь, что из-за вашей задержки все костюмы не разобрали. — Я бы не назвал это проблемами. — Сяо жмет плечами, выглядит непринужденно и, как всегда, собрано — его эмоции может прочитать лишь Ху Тао. На лице Чун Юня же — гамма эмоций: от потерянности, что идет в руку с растерянностью, до явно видимой усталости, которая обычно вызывается утомительной нудностью. Син Цю успел выучить это в Чун Юне давно: ещё когда читал ему вслух книги, замечая незаинтересованность или смущение при пикантных сценах романов любовного жанра, или яркое любопытство, свойственное при чтении Твена «Приключения Тома Сойера», который Чун Юнь обожал и иногда, словно стесняясь, просил прочитать опять. «— Ты же сам можешь прочитать. Я тебе книгу дам. — Говорил тогда со смешком Син Цю. — Но мне нравится твой голос при чтении. — Словно не выдал то, что заставило сердце Син Цю стучать чуть быстрее, пробормотал Чун Юнь.» И кем был Син Цю, если бы отказал. — Чжун Ли сяньшэн сегодня разошелся. — Вздыхает Чун Юнь, а Сяо бросает на него осуждающий взгляд, тот самый, который «да как ты можешь так говорить о нём!». Чун Юнь на это улыбается и продолжает. — Так считают все в группе, кроме тебя, Сяо. Сяньшэн затянул с историей Китая тринадцатого века, билетов по ним на экзамене — лишь три, и нам пришлось все это слушать. Сяо, конечно же, записывал. — Ты бы мог тоже. Ху Тао тут же заливается громким смехом, сцеловывая хмурость на лбу Сяо — тот расслабляется, и его взгляд становится мягче. — Пойдем за костюмами? — Улыбается Чун Юнь, кладя широкую ладонь на узкое плечо Син Цю — сжимает на короткий момент, но этого хватает для того, чтобы Син Цю пару раз растерянно похлопал глазами, кивая. — Полный вперёд! Мы, расхитители хэллоуинских костюмов, в атаку! После этих слов, Ху Тао, начиная тянуть за руку не сопротивляющегося Сяо, принялась напевать очередную мрачную песню. Чун Юнь и Син Цю одновременно прижали к лицу ладонь, тяжело вздыхая. Они не привыкнут к своенравию наследницы ритуального бюро «Ваншэн» даже через пять лет, что тут говорить о коротком сроке в пару месяцев. Та по-свойски вклинилась в их тесную компанию из двух человек за пару часов в сентябре на встрече первокурсников, и Син Цю все еще не понимает, как ей это удалось провернуть, когда за долгие годы школьного обучения подобное было под силу одной Сян Лин, и то, прилагая уйму усилий, чтобы заглушить врожденную недоверчивость. На рефлексе Син Цю протягивает шоппер Чун Юню в немой просьбе, виновато улыбаясь за внушительную стопку книг в ней, что смешалась с ноутбуком и другой разной мелочью из канцелярии. Син Цю был прилежным студентом, старательно готовящимся к каждой лекции и жадно впитывая ценную информацию по интересующим его темам, мечтая только об одном — издать книгу, ну, и где-то в глубинах сердца — желая отношений с тем, кому вручил поклажу. В мусорное ведро летят цели родителей на унаследование торговых крупных компаний, туда же отправляются фантомные дети с невесткой. Син Цю предпочитает жить своей жизнью в тишине, проворачивая дела, о которых мало кому известно. Так, например, он учится на бизнес-факультете, а не на литературоведенье в Гуанчжоуском университете. Для проформы ради, он поступил на первый, но заочно, чтобы предоставить диплом к выпуску на стол отца. — Слушай, а нам скидочку не сделают? — обращается Тао прямо у входных дверей торгового центра, отлипая от плеча парня, оборачиваясь к идущим позади друзьям, — ну, знаешь, сам сын хозяина пришел за костюмчиками, может и бесплатно что-то перепадет. Син Цю сталкивается с тяжелым взглядом Юня, ласково сжав его ладонь, говоря тем самым, что все порядке. Ху Тао не из тех, кто с ними общается ради выгоды, и он уже успел это понять, заглушая едкие триггеры, больно колющие в мозгу. — Не-а, — он качает головой, — ты в сказку, что ли, попала? Если бы друзьям нашей семьи раздавали вещи задаром, то мы давно бы уже обанкротились. — У тебя все равно не так уж много друзей, — показывает язык девушка, дернув Сяо за рукав джемпера, — верно же говорю? Слышится глубокий вздох, а вторая рука болезненно тянет за щеку наследницу ритуального бюро: — Если продолжишь в том же духе, то и у тебя их немного будет. Ху Тао закатывает глаза и капризно дует губы — режим ребенка, который не может получить желаемое, девушка включает только рядом с близкими. Это было её привычкой, которая помогала восполнить потери детства: повзрослевшая слишком рано, ей пришлось взять на плечи заботы о доме и деле семьи. Син Цю понимал её и спокойно относился к такому, Сяо — поправлял в моменты перебора, когда девушка не замечала перегиба, Чун Юнь был Чун Юнем, его желание защитить Син Цю крепко держалось на переднем плане. Син Цю это льстило, однако, он быстро успокаивал друга, не допуская ситуаций, где четвёрка друзей ссорилась — в этой гармонии они существовали уже долгое время — целых два месяца. — Какой ты жестокий, Сяо! — Девушка морщится от боли в щеке, но успокаивается сразу же. — Это он ещё спокойный. — Улыбается Чун Юнь, видимо, вспоминая что-то из совместных пар — иногда истории этих двоих, что являлись всегда спокойными и собранными, удивляли Ху Тао и Син Цю от невозможности сопоставления с тем, что они видят каждый день. — Вы решили, кем будете на празднике? На лице Ху Тао красочной картиной отображается хитрость, Сяо — обреченность. Они говорят одновременно: — Вы увидите на празднике. — Лучше вам не видеть. Син Цю и Чун Юнь переглядываются, внезапно напрягаясь сильнее. Помещение, выделенное для костюмов, было большим и просторным: яркими тканями рябило слишком сильно, они не могли сосредоточиться на чем-то одном — Син Цю заметил, как большие глаза Чун Юня в момент, когда они зашли, прищурились. Он не сдержал улыбки и смешка. — Юнь-Юнь пребывает в восторге. Кончики ушей Чун Юня отчего-то розовеют, и он, неловко бормоча, вполголоса говорит, отворачиваясь: — Опять ты меня так называешь. — Так могу называть только я, ‐ отстраняется в легкой задумчивости, чтобы пройти мимо вешалок с костюмами, и не оборачиваясь, добавляет, — так что позволь мне побыть эгоистом здесь, несмотря на твои просьбы. Ху Тао и Сяо унеслись куда-то сразу же, как зашли в магазин; за ними Син Цю не углядел, но и не то, чтобы собирался. Сами возникнут подобно чертам из табакерки, когда меньше всего ждешь — непонятная закономерность, происходящая не единожды. — Ты в этом году хотел быть экзорцистом? — Скорее для поддержания диалога, чем от неизвестности спрашивает, растирая ткань плаща между большим и указательным пальцами. Надевать синтетику на вечеринку не хотелось, запах алкоголя и сигарет прилипнет намертво. — Да, а ты Дракулой? — Чун Юнь подходит со спины, опаляя дыханием макушку, а воздух будто нарочно забирается под ворот водолазки, заставляя кожу покрыться мурашками и заметно вздрогнуть. Скорее всего ему интересно, что Син Цю выберет, Чун Юнь вовсе не хочет находиться так близко, заставляя у Син Цю образовываться тугой комок внизу живота. Син Цю откидывает голову, встречаясь с глазами цвета инея на стеклах, все в Чун Юне отдает морозностью, кроме теплой и искренней заботы, согревающей нутро. И когда он только так вымахал? Они росли одинаково до начала этого лета, но после поездки с тетей он вернулся, заметно раздавшись в плечах и вытянувшись на полголовы. Не то, чтобы ему не нравилось. Нравилось. Даже слишком. — Ага, — кивает, прогоняя непрошенные мысли, он возвращает взор к вешалкам, — я попросил отложить тебе заранее. Твой размер лежит на кассе, может, хочешь довершить чем-нибудь образ? Длинные волосы, например? Чун Юнь застывает на месте и смотрит как бы вопросительно, словно не понял вопрос. Касается лица ладонью, ведёт длинными пальцами к волосам и перебирает светлый вихрь пятерней: Син Цю остаётся только смотреть, да с легкой туманностью в голове думать о том, где ему хотелось бы эти пальцы применить. Приходит в себя не сразу. — Длинные волосы? Думаешь, хорошая идея? — В голосе сквозят те же эмоции, что читались на лице. Син Цю, полный уверенности в своей правде, пару раз кивает и берет Чун Юня за руку: парень вздрагивает, а Син Цю может насладиться, пусть и недолго, но моментом исполнения части желания. Позволит себе маленькую шалость быть ближе, чем положено. Друзья же держатся за руку, верно? — Все непременно, мой дражайший друг! Чун Юнь, кажется, успокаивается и наконец-то верит Син Цю, улыбаясь и повторяя кивки. — Хорошо. Откуда-то вырываются Ху Тао и Сяо, с полными руками пакетов. Как чертики из табакерки, вновь подтверждает свою мысль Син Цю. — А мы все, а мы все! Вы почему не готовы? — Ху Тао смотрит на Син Цю, который все еще держал руку Чун Юня. — Хо-хо, я смотрю, вы заняты чем-то более интересным, да-а? Хитрая лисья улыбка выражает крайнюю степень довольства. Сяо щипает девушку за бок, Син Цю — отпускает прохладную ладошку резче, чем взял до прихода парочки. Чун Юнь, кажется, смотрит на свою руку с каким-то сожалением и легкой грустью. Они стоят в неловкое молчании меньше минуты, но оно ощущается тягостным и неуютным. Хочется чем-то заняться, убрать липкость дискомфорта, но Син Цю, всегда находящему выход из любой ситуации, нечего было предложить. Момент спасает Чун Юнь, бросая на Син Цю взгляд, выражающий мягкость, греющий теплотой. — Мы же ещё не нашли тебе костюм. Пойдем? Син Цю кивает, попутно хватая парик с длинными голубыми волосами, вернувшись к костюмам на вампирскую тематику в компании не только Чунь Юня, но и парочки. Сяо помогает с выбором, к его удивлению, оказавшись куда более вовлеченным, чем Ху Тао, сующая под нос скорее шутовские экземпляры, нежели эффектные. Выбор наряда для себя становится куда более трудным, чем для Чунь Юня за день до этого. Он хочет выглядеть не устрашающе, скорее утонченно и по-мистически привлекательно, чтобы глаза цвета инея не теряли его в толпе, а приковывались к фигуре каждый раз. Час страданий был окончен, когда они прошествовали своей компанией к кассе, слушая вздохи облегчения со стороны девушки и безобидные поддевки, из разряда того, что даже она на свой костюм потратила меньше времени. Син Цю встречается взглядом с сотрудницей под нытье Ху Тао, та кивает, безмолвно подтверждая, что просьба исполнена, ожидая оплаты. Вечеринка обещает быть веселой. От начала до конца.

~

— Син Цю, мне кажется, что сотрудники что-то напутали. — Разве? А мне кажется, что сидит, как влитое. С размером точно не ошиблись. — Дело не в размере, и я никуда не пойду… В этом! Бледная кожа Чун Юня всегда казалась необычной для Син Цю: чистая, словно прозрачный лёд, она ощущалась мягкой в редкие моменты удачных касаний, которые, конечно, происходили случайно. Ничего лишнего, никаких переходов к действиям, выходящим через край в поступках: Син Цю, желающий тактильности, удивительно тонко соблюдал личные границы, переступая их редко, но метко. Сейчас кожа Чун Юня — сплошное красное пятно, она пылает, кажется горячей на ощупь, и, возможно, её владелец ощущает себя так же: холодный лёд стал обжигающим кипятком. Он не знает, куда себя деть: белое платье с красным крестом на груди тесно обтягивает вверх, а пышная короткая юбка едва скрывает крепкие бедра. Все выглядит куда лучше, чем Син Цю себе представлял даже в самых приятных фантазиях, особенно — белые прозрачные чулки, выразительно обтягивающие длинные ноги. Чун Юнь переступает с ноги на ноги в красных туфельках на низком каблуке, пытается оттянуть низ юбки с рюшами, его руки, на которых, при напряжении, четко виднелись мышцы, были в длинных перчатках без пальцев — Син Цю представлял, как Чун Юнь сожмет его этими руками в объятиях, и все плыло куда-то далеко, отчего румянец и довольная улыбка проступили отчетливее. — Будет тебе, Юнь-Юнь. Ты так красиво выглядишь… — Син Цю едва ли не мурлычет эти слова, поправляя пояс на чужой талии. — Мне так нравится. Неужели ты откажешь другу в удовольствии смотреть на такое искусство? — И-искусство? — Чун Юнь смотрит на Син Цю с непониманием, но уже с меньшим возмущением. Кажется, он действительно задумался над словами Син Цю. — Ага! Чун Юнь клонит голову вниз, и длинные светлые волосы парика свисают, скрывая от Син Цю лицо. Плечи поднимаются от тяжёлого и глубоко дыхания, Син Цю хочется его успокоить касаниями, но где-то задним умом боится чужого отказа — не решается из-за этого. — Ладно. Ладно, я… — Чун Юнь поднимает лицо и смотрит все еще смущенно, но румянец стал менее ярким. Син Цю едва ли не цокает из-за грусти, вызванной этим фактом. — Согласен. Хорошо. — Большое спасибо, Юнь-Юнь! Син Цю крепко обнимает Чун Юня, вдыхая в себя аромат свежести. Крепкие руки неуверенно обнимают в ответ, поглаживая по спине — со стороны, возможно, они выглядели странно: высокая медсестра и чуть ниже — изящный Дракула, но им было все равно. Син Цю пользовался доверием Чун Юня слишком часто себе в пользу, иногда — перебарщивая, но никогда не во вред Чун Юню. Отстраниться было так же тяжело, как и обнять его, давая себе блажь в виде ощущения чужого тела. Ладони Син Цю ложатся на плечи, поглаживая бархат кожи: халат медсестры был без рукавов из-за высоких перчаток. Мышцы становились на них все более выразительными и через некоторое время его маленького робкого Юнь-Юня можно будет смело называть мужчиной. Повременить с таким нарядом, — пока юношеское тело израстется, — Син Цю не мог. И сегодняшняя реакция стоило того, чтобы хранить костюм у себя всю следующую неделю после похода в магазин, чтобы друг переодевался в его комнате общежития. Син Цю быстро вводит координаты дома Ху Тао в приложении для подбора машины, сам того не замечая, как продолжает второй рукой поглаживать резинку перчаток, изредка задевая кожу. — Может, — он смотрит в глаза Чун Юня, стараясь угадать его намерения, — ты хотел продефилировать по городу на общественном транспорте? — Он старается сдержаться от подступающего смеха, когда рядом стоящий парень смущенно начинает хватать воздух и мотать головой. — А жаль, я не против поделиться красотой с другими. Син Цю старается привыкнуть к непривычно уложенным волосам, зачесанным воском назад, оставив всего одну прядь с боку, что щекотала щеку. Ощущения странные, схожие с тем, что он вышел в неглиже в общественное место. Страшно подумать, какой шторм творится в голове у Чунь Юня в эпатажном наряде. Новоиспеченный Дракула усаживается в такси, облокачиваясь локтем о подлокотник, в отражении поглядывая на друга, извечно поправляющего подолы юбок, не удержавшись от кривой усмешки на одну сторону лица. Чертовски соблазнительно. — Как думаешь, много людей пришло? — Взволнованно спрашивает, пристегиваясь ремнями безопасности. Какой прилежный, думает Син Цю, и это на заднем сиденье, а потом вздрагивает, когда чужая ладонь нащупывает металлическую бляшку с его стороны, и услышав звук защелки, почувствовал случайное касание костяшек о бедро. — Не забывай об этом. Син Цю смаргивает наваждение, ощущая на левой ноге что-то обжигающее после прикосновения и хмыкает: — Что-то подсказывает, что там достаточно народу. Чун Юнь выглядит мрачнее тучи, но от этого совесть в Син Цю не просыпается. Наоборот, интуиция подсказывает, что благодаря этому поступку, он будет лишь в двойном выигрыше. Чун Юнь касается головы обеими руками, упираясь локтями в колени, и пытается дышать как можно более спокойно, чтобы привести себя в порядок по приезде. Еще издалека они замечают яркие огни, исходящие из дома Ху Тао, и громкую музыку, что била по барабанным перепонкам: людей — множество, они компанией потягивали странную красноватую жидкость через трубочки, некоторые уже были подвыпившими, кто-то блевал в кусты, а особо нежные спали, пока их приятели делали смешные фото, подрисовывая усы и оставляя зубную пасту на руке. — Как-то мне не очень хорошо. — Шепчет Чун Юнь, вставая позади Син Цю. Взяв без лишнего смущения Чун Юня за руку, Син Цю сжимает ее крепко, стараясь действием придать другу уверенности. — Я буду с тобой, рядом. Кажется, Чун Юнь успокаивается: он переплетает пальцы с Син Цю, поглаживая костяшки. От подобного интимного касания парень кусает губу изнутри, бросая на друга испытывающие взгляды. Чун Юнь, как ни в чем не бывало, идет дальше, словно недавно он вовсе ничего не боялся, не отпуская руки, ведет Син Цю к дому — он не сопротивляется, но не знает, что делать. Из дома выбегает Ху Тао с опухшими губами, но со счастливой до одури улыбкой. Син Цю ей даже завидует: от его псевдо-дружбы с Чун Юнем зубы сводит, да так, что все этими зубами разгрызть хочется, настолько ему хотелось разрушить фасад цирка, который он играет уже слишком давно. Ху Тао смотрит на них так, словно видит насквозь, и тягуче тянет: — Кто эта симпатичная девушка и куда ты дел Чун Юня? — Ну, девушка тут точно одна, — фырчит, раздражаясь от самого себя и испытываемых эмоций, — а ты кто? Сбежала из парка Юрского периода? Син Цю умело отводит тему от костюма Чун Юня, который и без этого смущен — это можно понять по опущенной голове, челка парика старательно скрывает часть лица. Ху Тао же, в отличии от него, была в полном комфорте в надувном «нечто». — Я голодный динозавр! — Чего в дверях стоите, — Сяо возникает с открыто читаемым удивлением, уже явно изрядно выпивший, так как его эмоции легко угадывались на лице. — Я, кстати, пицца. — Моя пища, — кивает Тао. — Мне казалось, что тираннозавры хищники, — Син Цю благодарно кивает на протянутый от Сяо напиток и вручает его Чун Юню, спешно добавляя, — он не острый, и не слишком горький, должен быть сладким. Оценка ситуации буквально вопит о том, что Юнь-Юню нужно срочно расслабиться, а иного средства, кроме алкоголя, Син Цю не знает. Остальные идеи находились с припиской восемнадцать плюс, и его другу явно о них не стоит знать. Чунь запоздало улыбается после того, как отпил коктейль, тихо посмеиваясь, видимо, над костюмами этой парочки. Они заходят в глубь помещения, укрываясь от прохладного осеннего ветра и сталкиваясь со спертым воздухом из целого букета разных запахов: от пота до кальяна, от духов до ароматной жаренной курочки, и далее по списку. — Тебе удалось позвать даже арабов? — Удивляется Чун Юнь, и Син Цю следит за его взглядом, выцепив из вороха студентов одну фигуру, кем его друг восхищается с начала учебного года — Сайно, тот сидел в окружении ребят, перебрасываясь картами. — Нас не звали, мы сами пришли, — проходя мимо, лепечет неизвестно кто, — я Тигнари, кстати. С факультета биологии. Вокруг Тигнари и Сайно царит располагающая атмосфера: она не напрягала, но и не заставляла скучать. Какой-то русоволосый парнишка в костюме иллюзиониста, выхватив у Сайно карты с ловкостью хитрого кота, решил продемонстрировать фокусы девушке, чьи волосы были покрашены в цвет свежей листвы в весенний период, все в ней кричит об ассоциации с прекрасной феей. Она наблюдала за фокусом завороженно, стараясь не упустить ни одной детали, пока парнишка не достал пиковую даму позади ее ушка, которое тут же порозовело. Он поправил ее прядку волос и с улыбкой вернул украденное Сайно, что замер, подобно псу, заприметившему чужака на своей территории. Тигнари тут же поднял руку — и Сайно, с маской шакала на макушке, прищурив глаза, вернулся к карточной партии, словно ничего не было. Девушка фыркнула на это, возвращая внимание к разговору с парнем. — Как вы слаженно работаете. — Смеется Син Цю и косит взгляд на Чун Юня, который слишком быстро выпил стакан, отчего его щеки чуть тронул румянец. — Мы ведь тоже так умеем. — Неожиданно говорит Чун Юнь. Син Цю смотрит на него, приподняв брови. Ху Тао, словно смекнув, что к чему, шепчет с воодушевлением Сяо, и тот, нахмурившись на миг, позже кивает, соглашаясь. — Решено! Ребята, чем планируете заняться? Стоп-стоп! Не отвечайте. Все уже решено: будем играть в бутылочку. Какая вечеринка без этой игры? Син Цю, сразу поняв, что к чему, едва сдерживает улыбку: иногда его мышление было слишком схоже с Ху Тао, потому Сяо был крайне насторожен, когда находился в их компании. Чун Юню же — что небо, что земля, все было одинаково. Лишь бы не несло опасности и лишнего дискомфорта, а на остальное — плевать. В круг сползлись все те, кому хотелось притупить клокочущее одиночество в груди или попытать удачу с предметом обожания, урывая редкие поцелуи, как в случае с Син Цю. Под удивленный взгляд Чун Юня, тот не садится рядом с ним, а обходит сидящих в половину окружности, усаживаясь лицом к лицу, наклоняя голову на бок, и спрашивая одними губами «что?». Юнь-Юнь мотает головой, отводит мутный взор, хватая бокал любезно протянутый Янь Фей и что-то ей шепчет. Скорее всего, слова благодарности, успокаивает себя он. Дожидаться своей очереди пришлось долго, бутылка словно отказывалась смотреть в сторону Син Цю или Чун Юня, заставляя Дракулу скучающим взором обводить людей, мажущих губами своих жертв. Когда горлышко посмотрело в его сторону, он едва не вскочил с громким окриком, но деловито поправил высокий ворот, взяв ладонь Кэ Цин, целуя ту в тыльную сторону и подполз к центру круга, стараясь высчитать силу, с которой нужно прокрутить, чтобы это самое горлышко указало на длинноволосую медсестру в белых чулках, о которых он мечтал еще со своей комнаты в общежитии. Одно движение руки, — в которую он вложил всю свою удачу, если та присутствовала этим вечером, — решало судьбу. Он обреченно выдохнул, когда расположение бутылки показывало на Бэй Доу, та, в пиратском наряде, фыркнула в банку пива, заметив яркие эмоции на чужом лице. Она сконфуженно выбирала место для поцелуя, когда Тао паровозиком передала слова для старшекурсницы и та, громко расхохотавшись, откинула подол бордового ханьфу, оголяя чулки из-под высоких сапог, кивая на свою ногу. Син Цю смеряет угрюмым взглядом подругу, бегло оглядывается на Чун Юня, который почему-то поджал губы до белизны в цвет его фарфоровой кожи. Он подползает на коленях, едва весомо касаясь капроновой резинки, заглушая желания сжать оную в зубах до громкого треска, дабы разорвать. Не об этих чулках он грезил. Ху Тао хихикает, но в её хихиканье нет полноты удовольствия моментом, что происходит: все идет не так, как хотелось бы им. Это заставляло хмуриться Сяо, который сидел возле: он и Тао не играли, исполняли роль ведущих, которые комментировали каждую неловкую ситуацию. Точнее, комментировала только Ху Тао, Сяо же молчал. — Вау, Син Цю у нас дамский угодник, я смотрю! Чун Юнь кажется мрачнее тучи от её слов с каждой секундой. Син Цю был бы благодарен ему, если бы его эмоции были направлены не в дружественном плане, но что имеем, то имеем. Следующий после Бэй Доу крутил бутылочку Чун Юнь. Что-то внизу живота Син Цю напряглось от крепкого узла волнения; это заставляло испытывать тошноту: почему-то представлять, как ЕГО Чун Юнь будет касаться своими губами кого-то не-Син-Цю казалось тяжёлым испытанием, но выпади бутылочка на него самого — испытание было бы тяжелее вдвойне. И вот, бутылочка почти останавливается на сидящей рядом с Син Цю Сян Лин, как вдруг… — Сзади призрак Алой Ведьмы! Ребята рядом тут же вздрогнули, начали оборачиваться и искать красный силуэт местной легенды, не нашедшей покой после мести ради своего почившего возлюбленного. Син Цю дергает бровью, когда понимает, что неожиданно громкий крик от обычно тихого в любой ситуации — принадлежит Сяо. Он косит взгляд, замечая, как Ху Тао перемещает бутылочку в сторону Син Цю и губами шепчет: «не благодари». О, да. Он точно не будет благодарить. Волнений становится в три раза больше, когда все возвращаются на свои места. Чун Юнь, увидевший, куда направляет бутылка, вмиг стал красным. Син Цю последовал его примеру — щеки едва тронул румянец, но ощущение того, что он пылает, усилилось. Ему становилось жарко. — Ох, Юнь-Юнь, по старой дружбе чмокнешь меня в щечку? — Его голос звучит непринужденно, так, словно не было этого всепоглощающего чувства, убивающего последние остатки самоконтроля. Чун Юнь кивает, медленно приближается к нему, и… И Син Цю умирает, потому что его подбородок приподнимают нежным касанием указательного пальца; прохладные губы, с которых едва можно ощутить вкус алкоголя и оттенок мятного мороженого, касаются тонких уст Син Цю, давят едва-едва, медленно сминая. Син Цю умирает и его не спасти. Кровь по венам отказывается циркулировать, чтобы снабжать мозг отключив, любой доступ к мыслям. И если бы не эта маленькая деталь, то он мог бы обосновать все, опираясь на логику, сопоставляя факты о Чун Юне с его нынешними действиями. Ответ был бы реалистичным, подходящим к узколобому парню напротив, что так бережно сминал его уста. Син Цю моргает, судорожно пытается соображать, что делать дальше, но после нескольких ударов сердца посылает все на три известных буквы. Всегда можно списать на алкоголь, к которому он едва ли притронулся за весь вечер. Син Цю приоткрывает рот, проводит языком по обветренным губам, удерживаясь от того, чтобы зубами не потянуть за кожицу. Ловит взметнувшиеся в удивлении брови, чужие глаза приоткрываются от изумления, добавляя не смелости, а игривого любопытства. Дракула цепляется пальцами за ткань белоснежного халата, сминая ее крепко, чтобы тот не отстранился, и проталкивает свой язык в чужой рот. Действует настойчиво, игнорируя любые звуки вокруг них, кроме оглушающего сердцебиения: его или Чун Юня — он еще не разобрался. Чун Юнь судорожно выдыхает через нос, явно не ожидая подобной реакции, такого напора; Син Цю улавливает лёгкую дрожь чужого тела, которое прижимается к нему в внезапной близости: она приятно удивляет. Коснувшись языка Син Цю, большущие льдисто-голубые глаза, кажется, не моргают долгое время, пока в порыве не жмурятся, решительно ведя по нëбу. Вокруг — оглушительная для них тишина. Увлеченные друг другом, парни забыли о том, что на них смотрят десятки глаз, кто-то — Ху Тао, Сян Лин и Бэй Доу, — пожав друг другу руки, даже снимали на видео, чтобы потом выложить в инстаграме. Чун Юнь и Син Цю резко отстраняются, когда телефон Ху Тао издаёт посмертные стоны: это ей позвонили, и, судя по рингтону, звонил Чжун Ли. Не было ничего удивительного в этом: являющийся преподавателем в университете, он также был крестным Ху Тао. Девушка испуганно пищит и хлопает ладонью по лбу: момент поцелуя полностью испорчен. Парни едва дышали, не осознавая, что произошло. Вздохнув с усталостью, Сяо произнёс спокойно: — Думаю, пора заканчивать с игрой. Тусим дальше, ребят. Они смотрят друг на друга не мигая, судорожно хватают воздух, которого очень не хватало во время поцелуя. Син Цю старается прочесть в чужом взгляде эмоции, может быть, чувства, о которых он даже не догадывался, но ничего из этого не различает. Перед ним родная стена ледяного айсберга, и если не повернуть свое судно в виде сердца — разобьётся. — Ого, Юнь-Юнь, где ты научился целоваться? — Он старается перевести все в шутку, делает вид, что произошедшее в порядке вещей. — Ху Тао, если увижу где-нибудь видео с нами, то спрос будет с тебя. Син Цю встает с пола, облизывает собственные уста, словно стирает последние прикосновения, но на самом деле хочет ещё раз ощутить привкус мятного мороженого смешанного с клубничным дайкири. Он плетется в гостиную на ватных ногах, ищет что-то покрепче на столах, чем коктейль: виски, коньяк, да даже водку, принесенную Аяксом. Все подойдет. — Не против? — Из вежливости спрашивает у незнакомой девушки, не дождавшись кивка, хватая стопочку с горящим абсентом. Жидкость обжигает гортань, сводит, заставляя скорчить лицо. Син Цю затылком ощущает обжигающий взгляд лучшего друга. Вернее сказать, взгляд лучшего-друга-на-волоске, ведь после такого, играть роль друга, который не влюблен по уши и не желает чего-то большего, чем рукопожатий, будет гораздо сложнее. Сзади останавливаются и молчат; молчат так напряженно и ожидающе, что план побега в безумной пляске строится хаотично, быстро и при этом избирательно. Он уже почти обходит Чун Юня стороной, минует его, как в который раз за день Син Цю хватают за руку — на этот раз твердо и даже грубо. Его не отпускают, он даже на пробу пытается вырваться — ни черта. — Что-то не так, Чун Юнь? — Он специально подчеркивает полное имя, а ласковое прозвище якобы забывает. Тянет губы в старательном жесте выглядеть мило и непринужденно, но что-то ломается в нём, и выходит кривая линия, полная фальши прожитых лет, которая вырывается бушующей волной чувств. Син Цю устал. — Все не так. Когда Чун Юнь хмурится, Син Цю умело заставляет его расслабиться, рассуждая на интересные темы, в которых его друг не смыслил ничего, но старался поддержать — это было комично, но им обоим всегда становилось интересно. Чун Юнь — приятный собеседник, верный друг и просто единственный близкий человек в жизни Син Цю, за которого он цеплялся клешнями и про себя тихо, но четко повторял: «мой». Он боялся его потерять. И сейчас, видимо, его страх приобрёл вполне чёткие формы. — Не просвятишь, что именно? — Син Цю клонит голову, спрашивая слишком ровным голосом. Не смотря на то, что он улыбался, глаза оставались предельно серьезными. Чун Юнь это видел. Чун Юнь всегда видел гораздо больше, чем Син Цю казалось. — Син Цю. — От звука собственного имени, он дергает головой, прикрывая глаза. — М? — Мне понравилось. — Чун Юнь делает заминку, и словно осознав, что его не поняли, уточняет. — С тобой целоваться понравилось. — Что? Первая мысль, которая возникает в голове — надрался. Он обводит взглядом фигуру Чун Юня, — стоит ровно, не шатается, как осенние ветви за окном, — обрабатывает возможные варианты, затем едва слышно хмыкает, не давая Чун Юню заговорить снова. — Целоваться в принципе приятно, — хочется перейти на иронию, но Син Цю с трудом удерживается и глушит так же глас рассудка, что это их первый поцелуй, и вовсе не признание в любви. «С тобой», может означать, как и то, что просто само действие ему пришлось по вкусу, может быть, окажись там какая-нибудь симпатичная Гань Юй, стало бы ещё лучше. — Хочешь повторить? Слова вырываются первее, чем Син Цю успевает их обработать. Обхватывает чужую руку под локтем, тянет за собой к лестнице, затем вверх, в гостевую комнату: дом Ху Тао он уже успел изучить за время совместных проектов. Спешно проталкивает Чун Юня вперед, закрывая за собой дверь. — Повторю еще раз, а то не услышал ответа, — Син Цю облизывает свои губы, — хочешь снова поцеловаться? — Хочу, — в этот раз Чун Юнь не краснеет, отмечает про себя Дракула, делая шаг к нему, — но я хочу не только этого. Син Цю моргает, открывает рот в изумлении, не находя правильных слов, а затем тихо посмеивается в кулак. Наконец-то понял. — Я не хочу быть твоим другом, Син Цю, — он говорит резко, отчеканивая каждое слово, чтобы окончательно вбить факт в черепную коробку напротив стоящего. Чун Юнь качает головой, приближаясь к парню, только сейчас понимая и сопоставляя все вместе: от прогулки в магазин до поцелуя в губы, инициативу в котором проявил первым именно Чун Юнь. Недавно ощущаемый страх тает, подобно сахарной вате в воде, и на его место приходит чувство радости. Син Цю впервые ощущал себя глупцом, который тыкал паззл не в то место все это время: ответ был перед носом, но он так упорно его игнорировал, не хотел допускать желаемой возможности, которая в любой момент могла обернуться провалом, самой болезненной неудачей. — А кем ты хочешь быть, Юнь-Юнь? Вместо ответа в губы Син Цю впиваются жадным поцелуем. Чун Юнь сжимает на нижней губе кромку зубов, но делает это так аккуратно, что боль доставляет приятные ощущения, поднимающие ураган в спокойном штиле менталки Син Цю. Чун Юнь укусом пытается донести, кем он хочет быть: возлюбленным, парнем, партнёром, родственной душой, самым близким и всегда находящимся возле, прикрывающим скрытые слабые стороны, которые упорно прятали, но показывали в редкие моменты только ему, Чун Юню. Слова через действия проникают в самое сердце; оно делает кульбиты, пляшет и купается в чужой любви. Син Цю льнет к телу с жадностью, отвечает той же напористостью и проводит языком по зубам. Едва касаясь, ласково чертит кончиками пальцев по рукам в перчатках, поднимаясь выше к резинке, а от них к ключицам спрятанных за тканью. Мечты о подобной близости не кажутся уже далекими, бредовыми или неуместными. Дорвавшись до вседозволенности он не собирается останавливаться, кладет одну ладонь на шею, поглаживая контур подбородка, углубляя поцелуй. Син Цю никогда бы не подумал, что они, не имея опыта, будут такими умелыми и пылкими. Ему хочется намотать длинные волосы на ладонь, чтобы откинуть чужую голову назад, но воспоминания о парике вовремя бьют иглой в мозг, останавливаясь от соблазнительного действия. Он не сдерживает разочарованного стона прямо в губы. После опьяненного поцелуя, — долгого и страстного, — отрывается от раскрасневшейся, слегка припухшей, нежной плоти, прижавшись носом к шее, вбирая родной, въевшийся на подкорку запах свежести. — Надеюсь, что в будущем ты отрастишь волосы, а не бороду, — чмокает прямо в адамово яблоко, перед тем, как-то заходило под губами, потому что Чун Юнь сглотнул. Чун Юнь сжимает бедра Син Цю, словно в жесте, который хотелось трактовать, как «собственничество». Длинные пальцы мнут мягкую кожу едва ли не до боли: словно парню хотелось, чтобы потом, как только лопнувшие капилляры превратятся в темные гематомы, Син Цю смотрел на себя в зеркало и вспоминал об этом дне еще долгое время. Чун Юнь едва успевает кивнуть на слова Син Цю. Он не до конца понимает, что ему говорят, сознание не желает переваривать информацию, усваивать её, в конце концов — даже воспринимать. Сосредоточенный на чувствах и действиях, парень потерял ход времени, утопая до конца, впиваясь укусом в шею Дракулы. Со стороны, зрелище, как не гляди, забавное: медсестра, сжавшая Дракулу, кусает его шею. Но кому какое дело до ролей, которые они играют, когда истинные намерения занимают главную роль? Подушечки пальцев проникают под воздушную рубашку, вырисовывают по низу живота, вокруг пупка и по бокам Син Цю — непонятные линии, отчего тот вздыхает Чун Юню на ухо. Он отпускает шею, покрывает её поцелуями и крепко обнимает. — Ради тебя я готов сделать все. — Чун Юнь бормочет едва слышно, так, чтобы все тайные мысли, которые никогда не были такими, дошли до чужого разума. В плаще становится жарко, тело под чужими ладонями нагревается лучше всякой плиты и если бы Чун Юнь был льдом, то растаял прямо в объятьях. Он дышит прерывисто, ощущая неожиданное томление, как все сводит и натягивается. От светлого искреннего чувства нет и следа, Син Цю хочется большего: грязного, порочного, с щепоткой страсти. Он негнущимися, словно деревянными, пальцами отцепляет запонку на вороте, что удерживала, благодаря прицепленной к ней племенной алой нити, тяжёлую ткань. Та с звучным шорохом падает к ступням, показывая острые узкие плечи чужим глазам и вместе с ними стройные ноги, одну из них Чун Юню наверняка удалось бы обхватить пятерней полностью. — Прямо все? — Син Цю не хочется заискивать, кривить душой. Перед ним он настоящий, с плутовской улыбкой на тонких губах, выбирая вариант, что именно он хочет сейчас больше всего. То, что Чун Юня — вещь очевидная, — не поднимешь юбку? Мне нравятся твои ноги в чулках, а из-за этих пышных оборок мало, что видно. — Абсолютно все. — Спешно кивает Чун Юнь, кончиком языка облизывая засохшие после поцелуя губы. Они пылают жжением и не дают забыть о втором поцелуе в жизни. Трепетное возбуждение поднимается огромной волной, и Чун Юню сложно контролировать себя. — А, о… Сейчас… — Лёгкое смущение опаляет и без того горячие щеки. Чун Юнь неаккуратно, лишённый изящных жестов и элегантности в движениях, задирает юбку, показывая то, о чем попросили. Он растерянно моргает, искренне не понимая, что в них может быть красивого, когда перед ним ноги Син Цю: тонкие и плавные линии стройных ножек Чун Юню хотелось сжать и покрыть поцелуями, оставляя следы. Прикусить мягкую кожу, которая, конечно же, будет пахнуть всякими маслами и другими средствами для ухода, которыми полнился стол возлюбленного, и в которых Чун Юнь ничего не смыслил. — Так?.. — Язык не хотел слушаться хозяина: охрипший от давящего возбуждения голос звучал непривычно низко. — Так, — кивает в подтверждении Син Цю, довольный смущением и представленным видом. Без промедлений опускается на колени перед Чунем, проводя носом по внутренней стороне бедра, а пальцами очерчивает резинку белоснежного капрона, слегка сжимая чужую плоть, не до покраснений, как это делает Чун Юнь, а с явной нежностью. — Весь вечер только этого и хотел, — он кусает ногу через капрон к собственному удивлению, с не свойственной ему жестокостью, оставляя четкий контур зубов на «фарфоре», видный даже через чулки, и поднимает глаза к Чун Юню, продолжая гладить бархат кожи. Он списывает свои действия на годы томления, желания признаться и того, чтобы ему признались первым Чун Юнь издает задушенный стон. Ноги вздрагивают, становятся слабыми-слабыми: парень на добром слове держится, чтобы не пасть на колени рядом с Син Цю. Ощущения такие яркие и пылкие, словно самый жгучий перец, который только он пробовал — Син Цю перекрывал присутствием сразу их все, убивая в Чун Юне шансы к возвращению прошлого «его». — Какие странные… Чувства. — Выдыхает он, касаясь пятерней иссиня-черных волос. — Я словно сейчас сгорю. Чун Юню кажется, что он должен говорить о том, что чувствует. Ему кажется, что Син Цю это важно знать, что он — хочет быть убежденным во взаимности испытываемого ими. Говорить об этом сложно, слова идут тяжелым комком, которые он собирает медленно, сдерживая стоны и томные вздохи. Сдержать себя не хочется, возбуждение яркое и пылкое ощущается теснотой в узких брюках. Син Цю цепляется зубами за чулки до треска капрона, разрывает их, как хотелось разорвать на Бэй Доу, но сейчас не от злости, а от вороха чувств. Опыта нет, но есть чистая импровизация и мечты, которые им постепенно воплощаются. Он кусает кожу, пятнает бедра укусами и засосами, улавливает каждый протяжный выдох, едва слышные томные стоны. Син Цю то ли неловко, то ли смущенно кладет руку на бугорок в паховой зоне, ощущая кожей легкую пульсацию: — У тебя встал, — констатирует факт, надавливает большим пальцем на ствол через ткань трусов, но останавливается. Он приподнимается, потянув за руку Чун Юня к столу, чтобы для него было подобие опоры. Кровать — слишком заезжено, легко и предсказуемо, да и ему не хотелось заходить настолько далеко в чужом доме. Себя собрать потом будет куда труднее. Тот послушно облокачивается ягодицами о столешницу, а Син Цю прижимается к нему чересчур близко, привстав на носочки, чтобы тот прочувствовал его набухший от возбуждения член. — У меня тоже, — шепчет прямо в губы, прислонившись своим лбом ко лбу Чун Юня и заглядывает в глаза повернутой пеленой, теряя былую концентрацию. Чун Юнь понимает: вселенная взорвется, если Син Цю скажет хотя бы ещё одно слово, хоть ещё один звук от него выйдет — и он позорно захлебнется в приятной агонии, лик которой представляет собой сам Син Цю. Чун Юнь спасает ситуацию, если это так можно сказать: сжимает крепко и настойчиво чужие ягодицы, вдавливая себя в тело напротив, трется ощутимо, глядя в медовые глаза напротив тёмными, подобно небу в грозу, чрезвычайно пристально. — Сложная задача. — Кивает Чун Юнь Син Цю, изображая задумчивость, которой не было в помине. — Надо её срочно решать. Рука, на которой четко выступала каждая венка, проникает в трусы Син Цю. Влага касается пальцев Чун Юня, он сжимает головку, проводит по стволу — удивляется решимости, которую он проявляет, приоткрывает рот, мажет по устам кончиком языка и громко сглатывает. Слишком хорошо. — Подожди, Юнь-Юнь, — задыхается от волн мурашек и приятных касаний, — тесно. Он тянется к своим брюкам, расстегивает пуговку и тянет ширинку к низу, чувствуя, как пояс ослабляется, давая руке Чун Юня больше пространства. Завороженно смотрит на чужие губы, выхватывая детально каждое их движение, словно в замедленной съёмке. Син Цю облизывает свои пальцы, второй рукой стягивает нижнее белье, чуть ниже представляя взору лобок, а за ним и член. Кладет влажную руку от собственной слюны на набухшую плоть в ответном действии и наконец-то целует, оставляя глаза открытыми, спускаясь рукой по стволу. Оголяет крайнюю плоть, чтобы выпустить головку и очертить уретру подушечкой большого пальца, изредка задевая уздечку. Чун Юнь не думал, что когда-нибудь сможет испытать настолько сильное возбуждение: стояк по утрам казался пустяком, если сравнивать с пальцами Син Цю, сжимающими налитую кровью плоть. Он не успевает отвечать на поцелуй, но это и неважно: он хочет читать приятные ощущения напротив; Чун Юнь повторяет параллельно движения Син Цю, обхватив в кольцо аккуратный член, он ведёт, стараясь соблюдать идентичность, но движения выходят куда более резкими, быстрыми, нежели у Син Цю. Взгляд Син Цю окунает в пламенное море, держит в зоне внимания и не пропускает ни одну деталь: Чун Юнь доволен этим, но понимание, что деться некуда, выдавливает из него стон удовольствия сквозь поцелуй, который становится мокрым, неконтролируемым. Последние капли высыхают, словно на солнце: медленно и бесповоротно. Не сосчитать сколько раз представлял Син Цю нечто подобное. Воздух пропитан запахом свежести и немного слышится запах мятного мороженого; он будто впитался в кожу лица Чун Юня. Его хочется целовать, чтобы вкусить эту приятную прохладу, и Син Цю делает это. Покрывает легкими касаниями чужое лико: подбородок, щеки, нос, веки, ничего от его губ не скроется. Невероятно желанный Чун Юнь в зоне досягаемости, не скрытый мнимой тенью страха, а под мягким одеялом взаимности отдает ему все, включая себя, и Син Цю этим пользуется. Выдыхает сквозь зубы, когда ладонь резкими движениями сухих пальцев задевает головку, но куперова жидкость вскоре смягчает неприятные мазки. Он не говорит о дискомфорте, боится спугнуть момент, развеять флер накала. Син Цю осторожно отводит чужую ладонь, замечая нахмуренные брови, и зацеловывает морщинку так же, как Ху Тао это делает с Сяо. Может, с ним тоже сработает? Одной рукой обхватывает в кольцо своих пальцев оба члена, делая слабые толчки, подстраиваясь под темп, сначала неуклюже, путаясь в тканях пышного подъюбника, но через парочку раз находит удобное положение, оставляет яркий засос на шее, прямо у воротника халата и сдерживая стоны в коже. Мучительно и сладко; больно от того, что все было воспалено, накаленным воздухом разряжая атмосферу — и приятно. Так приятно, что Чун Юню уже сейчас хотелось кончить вместе с Син Цю, ощутить, как его тело вздрагивает в крепких объятиях, потонув во взаимных стонах. Касания Син Цю вскоре теряют нежность и ласку: он двигает ладошкой быстро, недавно неловкие движения становятся чёткими, попадающими по самым чувствительным нервным окончаниям. Последовательными. — Син Цю… — Глухо мычит на ухо парня Чун Юнь и кусает мягкую бледную плоть шеи. — Я тебя люблю… Признание выходит из него легко; так правильно, так, как и должно было произойти. Чун Юнь расплывается в их взаимных чувствах, втирает в себя все это, делится с Син Цю, неохотно размыкает челюсть, отпуская бедную растерзанную шею. Син Цю не знает, что быстрее двигается: его кольцо пальцев по стволам членов или бедра, толкающиеся вперед, чтобы соприкасаться с головкой; чтобы по телу били необъяснимые разряды, заставляя тело дрожать подобно осеннему листу, тревожащемуся от ветра. Все стягивается в нем, раскаляется, а колени дрожат от накатывающего блаженства. Ему кажется, что ещё немного и он забудет собственное имя, но в памяти точно не исчезнет тот, кого он больше всего любит. Любовь — это было для него что-то незнакомое. Казалось бы родители должны были научить его, подать верный пример, однако воспитали лишь продукт, что смыслит в потребительских отношениях. С Чун Юнем все получилось иначе, тонкая нить, связывающая их сердца, крепла с годами, а неизвестное слово формировалось в понятие. Любовь — это Чун Юнь. — Люблю, — он не говорит фразу полностью, потому что дыхательные пути сдавливаются и даже одно слово, кажется, было заглушено последующим стоном. Они кончают не одновременно: кто первый, кто второй — было неясно, но оба упираются в стол позади них, дыша рвано, неровно. Чун Юнь смазано покрывает поцелуями лицо Син Цю: повторяет поцелуй в лоб, мягко касается кончика носа, лизнув его; щеки, подбородок. Обнимает парня крепко, стискивает его до невозможности. — Не отпущу тебя. Пальцы Син Цю липкие от спермы: он трет недавно теплую вязкую жидкость, вытирает ее о край деревянной поверхности — объяснения Ху Тао на тему того, откуда взялись белесые капельки, он решил оставить на заднем плане. Не сейчас. Как-нибудь потом. — Я хочу лежать с тобой бесконечно. — Растеряно бормочет Чун Юнь. — Но мы стоим. Такая простая истина вызывает у Син Цю приступ тихого смеха: небывалая лёгкость избавляет от громадного груза. Так хорошо. — Зато у нас не стоит. — Мягко отвечает Чун Юню, погладив его по растрепавшемуся парику. Чун Юнь, придя в себя, краснеет так, будто бы только понял, ч-т-о произошло. — Сяо, тащи тазик, — вопит Ху Тао рядом с их комнатой, еще одной гостевой, на периферии думает Син Цю, — я же просила блевать в туалетах или на лужайке, черт вас дери! Где Син Цю, когда он так нужен?! По голосу девушка была готова взорваться, видимо, не зная куда себя деть: самой бежать за тазиком или остаться рядом с кем-то надравшимся в зюзю. Син Цю снова смеётся, не натужно, искренне, заглядывает в глаза цвета инея под светом от фонарного столба, что стоял на пешеходной дороге за окном. — Думаю, нам нужно поторопиться. Юноши, в чьих телах тлели остатки возбуждения, медленно отходят друг от друга, пытаются собраться, понять, что делать. Движения — заторможенные и неуклюжие, поглядывая друг на друга украдкой, они смеются с каждой неудачи, хихикают и пылают любящими взорами, не хотят уходить и расставаться от уединения, что они успели создать за это длинное, но при этом — короткое время. Они выйдут из комнаты в другом статусе, уже не как лучшие друзья до гробовой доски, а возлюбленные. Ху Тао бросит на них понимающий и, вместе с тем, такой хитрый взгляд, после чего от нее избавиться уже будет невозможно. Сяо покажет Чун Юню большой палец, отчего Юнь неловко улыбнется и три раза покивает. У Син Цю возникнут вопросы, ответы на которые найти не успеет — друзья заберут праздновать дальше, все непонимания улетучатся, а остаток ночи они проведут в веселье и комфорте. И все будет так, как и должно быть. Вместе.