Шахмаран

Жизнь всегда продолжается — истина, которую непременно нужно уяснить путнику, следующему по ее дороге. Она не задает вопросов, заставляя идти вперед без оглядки, а промедления не прощает, жестоко сбивая с ног. Даже если ты остановился, жизнь поведет за собой все, чем повелевает, оставляя тебя далеко за спиной. День будет сменяться ночью, после которой определенно наступит утро, а на смену благоухающим цветам придет суровая метель, которая несомненно закончится. Такова ее абсолютная власть, которую нужно принять смиренно. Даже тот, кто умер, будет жить дальше, окутывая этот мир воспоминаниями о себе, покуда живы те, кто помнят об этом человеке… На улицах Сефера, даже если кто-то из его жителей пережил свою темную жестокую ночь, по-прежнему кипит жизнь — насыщенная, яркая и завораживающая. Люди бегают по своим делам, обсуждают насущные вопросы, бесконечно спешат, волнуются, создавая свой собственный ритм жизни, так не похожий на остальной в этом мире. Оказаться в самом центре города — то же, что окунуться в совершенно другую реальность, порой такую дикую, но невозможно притягивающую. Любая прогулка одной молодой девушки всегда проходила через старый базар, в котором она, рассматривая каждый товар, жадно вдыхая запах кофе и специй, гуляя по торговым рядам, искренне была счастлива. Две служанки, понуро следующие по пятам госпожи, в этот момент мечтали поскорее уйти с такого шумного и, казалось, безумного места. Но девушка шла все глубже и глубже, приветствуя торговцев, принимая от них угощения и подарки. Красивая и благородная, так явно выделяющаяся среди остальных людей, она остановилась возле прилавка с украшениями. Они были сделаны вручную, оттого резко контрастировали с ее изумрудными серьгами и браслетом, буквально кричащем о своей роскоши, но девушка, кажется, смотрела совсем на другое. Рассматривая ручную работу на красивом ожерелье, она услышала, как рядом стоящие мужчины принялись что-то громко обсуждать. — Там какая-то шайтанка собрала вокруг себя глупцов и гадания прилюдно устроила! — возмущается мужчина, чем привлекает внимание девушек. — Где это видано? Да покарает ее Всевышний! Она, любопытно вытянув шею, посмотрела туда, куда тыкал пальцем мужчина. Действительно, недалеко от здания базара было большое скопление людей; в его эпицентре сидела пожилая женщина, сосредоточенно слушая то, что рассказывал ей плачущий юноша. Остальные же, затаив дыхание, следили за каждой ее эмоцией, слушали внимательно любое слово. Девушка, в чьих зеленых глазах промелькнули озорные огоньки, вдруг довольно ухмыльнулась, потерев большим пальцем внутреннюю сторону ладони. Служанки обреченно подняли руки к небу. — Госпожа Хадия́, нам нельзя там оказаться! Ваш отец будет очень зол! — молят они. — Отлично, возможно, хоть так он заговорит со мной. Несмотря на безуспешные попытки отговорить девушку, она стремительно шла к месту, где стоят люди. Хадия любопытно всматривалась в то, с каким заинтересованностью и благоговением все смотрят эту женщину, которая, по их словам, является могущественной гадалкой. В это время она, словно почувствовав что-то, резко замолкает, поднимая глаза на Хадию. Воцаряется странная тишина, в которой можно услышать биение собственного сердца. Недолго думая, гадалка жестом зовет девушку к себе, и толпа вмиг расходится, уступает дорогу, позволяя девушке без труда пройти к ней. Все восхищенно, завороженно засматривались на юную девушку. Казалось, что даже высокое небо прикрыло облаками яркое солнце и успокоило ветер, лишь бы отчетливее лицезреть эту красоту. Высокая, стройная и статная, она слишком очевидно выделялась на фоне остальных, была словно не из мира сего. У нее зеленые глаза, словно слегка выцветшие, прямой нос и пухлые губы, на которых всегда была довольная, снисходительная усмешка. Взгляд ее прямой и глубокий, обволакивающий, обрамленный густыми бровями. Одного взмаха ее длинных ресниц было достаточно, чтобы понять, кто перед ними стоит. Она остановилась в нескольких шагах от гадалки, смотрела на нее прямо, уверенно и дерзко, что в то же время так умело переплеталось с воспитанием и чувством собственного достоинства. — Садись… — пораженно шепчет. — Что спросить хочешь? Хадия изящно присаживается на табуретку, поправляя полы зеленого кафтана, расшитого золотом, и открыто улыбается, пусть в глазах и тень грусти мелькнула. — Хочу знать, почему мой отец вот уже двадцать лет как не разговаривает, как помочь ему, что сделать нужно. — Протяни мне правую руку, — отвечает, не спуская пронзительного взгляда. Хадия молча выставляет руку вперед, видит, как женщина, которая сначала завороженно рассматривала ее, теперь же изумленно смотрела на запястье. Девушка переводит взгляд туда же, недоумевает, отчего ее браслет с изумрудными вставками в виде змеи, оплетающий руку, вызвал такую странную реакцию. Смотрит на нее вопросительно, изогнув бровь, и напрягается. — Все в порядке? — с ноткой недовольства. — Браслет царицы Шахмаран… — пораженно шепчет женщина. — Меня зовут Хадия, — беззлобно улыбается одними губами. Девушка хотела перевести столь странное поведение в нормальное русло, но гадалка, кажется, все сильнее впадает в состояние шока. — Откуда он у тебя? Ты?.. — раскрывает рот. — Мне подарил его отец, — сильно хмурится, напрягаясь всем телом. — Этот браслет принадлежит самой царице… — Я тоже своего рода царица, видимо, — девушка встает, желая как можно скорее уйти отсюда, но гадалка, вцепившись в руку, возвращает на место. Служанки девушки уже прорвались сквозь толпу и были готовы растерзать женщину, когда та нагло коснулась их госпожи, но Хадия молчит. Это прикосновение сначала обожгло ее жестокой силой, а после разлилось приятным теплом, от которого она словно потеряла дар речи. — Вы… — Ты знаешь легенду о Шахмаран, дочка? — широко распахнутыми глазами спрашивает. — Знаю лишь, что она погибла от руки человека. — А знаешь, из-за кого она погибла? — вмиг вспыхивает она и кричит следом: — Из-за твоего отца! Толпа ошарашено вздыхает, вмиг обсуждать услышанное принимается, и Хадия моментально мрачнеет. — Следите за выражениями, госпожа, — ее голосом бы лед колоть. — Не пристало женщине почтенного возврата оскорблять незнакомого ей человека. — Она была нашей царицей! А твой отец убил ее! — обезумев, воет женщина. Хадия, покачав головой, словно происходящее сейчас никак не связано с действительностью, разворачивается, чтобы скорее закончить это представление, как слышит за спиной: — Ужасная трагедия лишила дара речи твоего отца, — отвечает так, словно ничего не было до. — Не смог он пережить своей утраты. Хадия чувствует болезненный укол в сердце, вспоминая ту единственную причину, которая могла бы стать для отца столь тяжелой утратой, и поджимает губы. Молчит, явно желая узнать и спросить так многое, но принципы ее нерушимы, а потому лишь смотрит пронзительно, но не спрашивает ничего. Гадалка словно это чувствует, кивает понимающе и говорит: — Если хочешь знать ответы — прыгай в воду с головой, дар, ниспосланный для своего отца. Хадия, не думая ни минуты, покидает женщину. Она вернулась домой подавленной. Едва сделав шаг с порога, ее покачнуло, и служанки хотели подхватить ее, помочь, но она властно выставила ладонь, стараясь выпрямиться. Болезненная слабость, внезапно настигнувшая девушку, сейчас лишала всяческих сил. Она, гордо вскинув подбородок, стягивает платок, который будто стал душить её, обнажает густые темно-каштановые волосы, что волнами легли на хрупкие плечи, и идет вглубь сада. Туда, где расположен огромный бассейн. Воспаленное сознание прокручивает вновь и вновь слова о какой-то Шахмаран — царице змей с головой женщины и телом змеи, которая погибла от предательства любимого человека. От каждой мысли тяжелеет голова, не слушается тело, а ноги бесконтрольно несут ее к бассейну. Она предпринимает жалкие попытки сопротивляться, сбросить это наваждение, но миг — и она стоит на краю бассейна. «Узнай… узнай… прыгай с головой…» — слышит она голос, и он вытесняет здравый смысл. Будто ведомая, она бестолково повторяет вслух: — Узнай… узнай… Ее зеленые глаза затуманены, покрыты пеленой, в которой нет ясности сознания, и она, скрестив руки на груди, поворачивается спиной к воде и, расслабившись, смиренно падает. Последнее, что она видит, прежде чем опуститься на дно бассейна, — это высокое небо, на котором вечер, вступая в свои права, рисует огненные линии. Хадия закрывает глаза и вверяет себя воде.

***

Говорят, любовь приходит, словно незваный гость, которого ты обязан впустить в свой дом. Был на этом свете мужчина, который себя выше самой судьбы ставил. Думал, сам ведает, что для него правильно, а что — нет, самонадеянно полагал, что над жизнью власть обрел, себе подчинил. Не знал он, что судьбою уготована ему зеленоглазая красавица, которая всю жизнь рядом с ним, оказывается, была. Пленила она мужчину, вскружив голову, когда зажгла в его черном сердце яркий свет. Она, прекрасная сама по себе, заставила колени пред собой преклонить, обезоружив своей улыбкой, и стал этот сильный мужчина её рабом. Чувствовал мужчина, радовалось его сердце — не один он ощущал подобное. Видел он — трепещет и ее сердце, когда на него смотрит, не может сдержать смущенной улыбки. Прекрасны были они, впуская в жизнь это сильное чувство. Но шло время, и объятия, на которые она всегда с вскрывающей душу нежностью отвечала, становились холоднее, вынужденнее. Прятала от него взгляд, избегала встреч, и даже в самый яркий день ему не светило солнце. Было у девушки то, с чем не могла она пред ним открыться, на каждый его шаг вперед — делала свои два назад, ранила его, боль причиняла. — Не возлюби меня, человек… — говорила девушка. В ее темных зеленых глазах теплилась вся невысказанная любовь, которыми она, словно в мольбе, смотрела на мужчину. Плачет, заставляя его в адском пламени гореть, себя винить. Не сдерживается он, целует ее мокрые от слез щеки, от мысли, что это из-за него, себя проклинает. — Ясмин… — говорит он, словно от этого его жизнь зависит. Он держит ее большой ладонью за тонкое, хрупкое запястье — удержал так, когда уходить хотела. Девушка с огромным трудом развернулась к нему, смотрит виновато то на его руку, прикосновения которой беспощаднее огня, то в его янтарные, полные любви глаза. — Зейн, — его имя, словно острие ножа, пронзило насквозь, исказив красивое лицо гримасой боли. — Не нужно. Мужчина, взяв ее ладонь в свою, поглаживает большим пальцем нежную кожу, смотрит, не отрываясь, в глаза, улыбается горько. — В чем причина? Почему ты избегаешь меня? Девушка, измученно покачивая головой, словно ей придется повторять что-то в сотый раз, уводит взгляд в сторону, лишь бы не смотреть в его глаза. Почувствовав, что крепкая, но бережная хватка мужчины ослабла, она предпринимает последнюю попытку вырваться из его плена. Едва она делает шаг, как мужчина, развернув Ясмин к себе, впивается жадным поцелуем в ее губы, обхватив ладонями ее лицо. Он целует девушку напористо, словно желает сломать ту невидимую преграду между ними, вкладывает то, что не может сказать вслух. Сминает ее нежные губы, заставляя обоих задыхаться от вспыхнувшей страсти, буквально впечатывает ее в себя, подавляя волю. Ясмин, для которой мир вокруг вдруг кружится, плывет перед глазами, мертвой хваткой цепляется за его плечи, мнет рубашку, чувствует, как вмиг слабой становится. Он, оторвавшись буквально на мгновение, чтобы сделать вдох, вновь припадает к ее сладким губам, обхватывает бережно затылок сильной рукой, касается ее мягких волос, рассыпаясь на части. Зейн углубляет поцелуй, сходит с ума от ее тепла и близости, огонь в его сердце сжигает изнутри, требует еще большего. Не чувствует даже, как Ясмин трясущимися руками упирается в его грудь, оттолкнуть пытается. Однако ему все же приходится отпустить ее. Оторвавшись друг от друга, он с трудом сводит пелену перед глазами, пытаясь отдышаться. — Нет той причины, которая разделила бы меня и тебя, — загнано дышит, на выдохе произносит. Ясмин, в глазах которой вновь появляются слезы, накрывает ладонью распухшие губы, смотрит на него укоризненно. Как же он не понимает? — Глупец, — шипит злобно. — Ты подписываешь себе смертный приговор. Забудь об этом. Она срывается с места, убегает от него, оставив мужчину с разрывающими душу чувствами. …но человек не послушал. Не было ему покоя с того дня, как вкусил он свой запретный плод. Мужчина лишился сна, в которых она, обернувшись змеей, горела с ним в опасном пламени, танцевала перед ним, не сводя глаз. Для него день и ночь превратились в сплошную пелену, из которой не было выхода, и всегда в самом центре стояла она, победно ухмыляясь, поднимала руку, раскрывая ладонь, к себе звала. И всякий раз, стоило ему к ней подойти и едва коснуться тонких пальцев, как она растворялась, ускользая от него, словно мираж. Зейн всегда просыпался после этого резко и болезненно, а порой его лицо орошали слезы. Он горел в своей персональной огненной Геенне, сводил себя с ума, теряя связь с реальностью. Даже сейчас, пока Зейн стоял на балконе, жадно вдыхая ночной воздух, его тело, все еще обмякшее после сна, дрожало от необузданного желания, кричало истошно о своей боли. Он пополам сгибался от собственного разума, над которым потерял контроль, ругал и корил себя. Однако чем больше он сопротивлялся, чем реальнее ему казался давшийся таким трудом повторный триумф, тем невыносимее были его сны. Он хотел быть ближе к ней, это так долго сдерживаемое чувство обрушилось на него, словно чудовищное бедствие. Его мучила, разрывала на ошметки холодность Ясмин, ее жестокость, с которой она его себя лишает. Решил он во что бы то ни стало узнать причину, сделать что требуется, все преграды разрушить. Не может он больше так, неправильно это. Но придя к ней в дом, узнал — нет ее. Вот уж как три дня. Не было нигде его Ясмин. Пропала она, растворилась, словно утренний туман, оставив его с сердцем, готовым лопнуть в любой момент от боли. Сколько бы ни искал ее, казалось, что эта девушка была лишь сном, от которого он так жестоко проснулся. После той злополучной ночи, когда он поцеловал ее, Ясмин исчезла. Так, будто ее никогда и не было в мире. Зейн искал ее, как обезумевший, думал о разном, что могло случиться с ней, с ума сходил, виня себя в непозволительном, что напугал ее, оттолкнул, потому она и сбежала. Дни сменялись неделями, за которые он словно выцвел, потускнел и лишился жизни. Со стороны казалось, Зейн все тот же, выглядит прекрасно и делает свои дела, да только вот сердце его, как проклятое, ломало ему ребра, а сам бездушен он, безлик. Мужчина, организм которого уже не справлялся с чудовищной нагрузкой, отсутствием еды и сна, впал в короткую беспокойную дрему прямо за столом, грузно опустив голову на бумаги. Он видел пустыню. Могучие, бескрайние пески, завораживающие своей красотой и опасностью, в которой нет хозяев и нет властителей, они сами себе принадлежат. В этой пустыне лежала она — обессиленная, изнеможденная, пустым взглядом смотрящая в небо, с трудом делая каждый вдох. Его сердце забилось бешено, задрожали руки наяву, которыми он до нее пытался дотянуться. Он раскрыл рот в немом крике, отчаянно пытаясь произнести ее имя, — пусть услышит, пусть знает, что найдет ее, спасет… Он резко раскрывает глаза, дышит загнанно, подорвавшись на месте. В ушах звенит лишь ее имя, оно звучит так жалобно, отчаянно, что щиплет в глазах. Зейн, недолго думая, вызывает шофера и спешно покидает кабинет. Пустыня встречает незваного гостя очень недружелюбно. Зейн, совершенно неподготовленный, с огромной слабостью в теле упрямо наступает вглубь песков, ведет путь, которого не знает, и каждый шаг для него непредсказуем. Сны непросты его, он это точно знал. С тех пор, как в Ясмин влюбился, необычное по ночам видит, и порой эти сны вещие. Ничто не снится ему просто под впечатлением или наваждением, напротив, он может отчетливо видеть знаки судьбы, а иногда и вовсе наперед знать то, что обычному человеку не дано. В какие-то из снов к нему приходила сама Ясмин… улыбалась, ни слова не говорила, а он рассказывал ей что-то, и потом всегда проживал тот сон, где она его молчаливый собеседник, наяву. Зейн знал, что Ясмин его в пустыне, ни на миг не сомневался, да только впервые его решение, принятое на эмоциях, сыграло с ним злую шутку. Начиналась песчаная буря, в которой он — обычный человек в традиционном одеянии, похудевший, осунувшийся, ослабленный — никто. Вот он и падает без боя на колени. Его тело грузно валится прямо на пески, которые, не щадя, расцарапывают кожу, через боль проводят. Только вот Зейн ее не чувствует — улыбается лишь горько, не в состоянии раскрыть глаз, и через некоторое время теряет сознание. Не сразу он слышит нежный девичий голос, который разрезает его кромешную тьму. Огромными усилиями он пытается раскрыть глаза, сделать вдох, пока грудь горит огнем. — Очнись… очнись, прекрасный… Сквозь затуманенный взор, пока тело пребывает в неге, он видит пронзительный взгляд зеленых глаз. Девушка, чье лицо закрыто черной тканью, нависает над ним, обхватив ладонями его заросшее щетиной лицо, и трясет легонько. Он чувствует, как песчаная буря нещадно пытается избавиться от чужого присутствия в своей пустыни, царапает оголенные участки тела, зарывает его в свои объятия. Но все внимание Зейна лишь к этой незнакомке приковано, которая, словно прекрасный мираж, его смерть облегчить пришла. Он видит в ее глазах нежность и сочувствие, ведь мужчина, никогда ранее не представавший перед миром в своей слабости, сейчас лежит на грани смерти посреди пустыни, не в силах шелохнуться. Буря усиливается, она размывает очертания неба, превращает все в марево, стирает границы, но Зейн будто бы сквозь ее никаб чувствует, как она ему улыбается. Сейчас эта девушка — единственное, что удерживает его в сознании. Тело, словно залитое свинцом, не подчиняется ему, когда он хочет поднять ладонь к ней; рука безвольно падает, едва он приложил усилия пошевелить ею. — Ты будешь жить… живи, красивый… Зейн лишь обессиленно, на последнем издыхании открывает рот, пытаясь выдавить из себя хоть звук, но закатывает глаза, стоит сознанию практически покинуть его. Последнее, что он видит, когда все вокруг уже было для него невидимым, это ее зеленые глаза, полные невысказанных чувств. Девушка кладет ладонь на его глаза, ласково прикрывая их, а после Зейн проваливается в безмятежный, спокойный сон, пока его тело жестоко мучает песчаная буря в полном одиночестве. Мужчина открывает глаза, пока в сознание настойчиво пробивается журчание воды. Он растерянно мажет взглядом по высоким пальмам, колышущимся от легкого ветра, жмурится от яркого лунного света. С трудом повернув голову на звук, изумляется — он находится посреди оазиса. Зейн поднимается с земли, растерянно осматриваясь по сторонам, хватается за голову. Когда мужчина уже твердо стоит на ногах, замечает одинокую фигуру на краю деревянного пирса на берегу озера. — Ясмин… — завороженно шепчет. Она сидит к нему полубоком, опустив ноги в воду. Смотрит, устремив голову к небу, как на небе горят сотни звезд, мерцают, словно драгоценные камни. Она мечтательно прикрывает глаза, улыбается нежно одними губами, пропуская сквозь пальцы длинные шелковистые волосы, что струятся волнами по плечам. — Тебе уже лучше? — спрашивает, даже не поворачиваясь: почувствовала его пробуждение еще давно, когда едва в сознание пришел. Зейн, опешив, не сразу отвечает. — Лучше. Это ведь ты меня спасла, — делает медленные шаги в ее сторону, пытается понять, что изменилось в любимой женщине. Она, казалось, все та же, да только отчего-то необычнее, пленительнее, есть то, чего объяснить не может. — Ты глупец, решивший, что пустыня тебе по плечу, — беззлобно улыбается. Ясмин поворачивается к нему через плечо, смотрит на него с нескрываемой нежностью и сочувствием. Мужчина, чувствуя, как сердце щемит от тоски, его лицо словно от боли искажается, и держать себя так далеко от нее он не может. Не думая ни минуты, подрывается с места, желая как можно скорее прижать ее к себе, забыть те две недели, как страшный сон, но слышит ее властное: — Остановись. Зейн покорно замирает. Лицо его будто бы от боли искажается, смотрит виновато, растерянно. — Если ты увидишь это, обратной дороги не будет. В такие моменты сама судьба приходит, право выбора дает. Или же есть то, что выше нее? Ясмин полагала, что так уберечь пытается, но не знала, что любовь сильнее будет. — Не лишай меня себя, прошу, — буквально молит. Девушка обреченно качает головой, но молча позволяет ему подойти поближе. Мужчина, напрягаясь от неведения, внимательно рассматривает ее тело, а после изумленно раскрывает рот, когда видит, что вместо ног у нее змеиный хвост. Смотрит без страха, он спокоен, прячет удивление за невозмутимостью, но Ясмин заметно расслабляется — видит, что его это не оттолкнуло, не заставило бояться. Зейн, облегченно выдохнув, подходит еще чуть ближе, смотрит на нее с любовью, понимающе головой кивает, не замечает уже будто этого хвоста. — Воистину, любовь — змея, — усмехается. Ясмин, смущаясь, опускает голову, двигая хвост так, чтобы он не был заметен в водной глади. — Не стесняйся себя. Ты прекрасна сама по себе, моя душа. Зейн молча подходит к краю пирса, присаживается рядом с ней, дает ей время привыкнуть к своему присутствию. Не сводит с нее глаз, смотрит совершенно по-новому — любовь в его взгляде не умещается, а его трепет и волнение окутывают ее. — Ты узнал, кто я, — смиренно шепчет, разрезая волны на воде черным хвостом, что блестит в свете луны. — Ты отныне не сможешь уйти отсюда, покуда знаешь мою сущность, — опускает глаза. — Нам вдвоем придется остаться здесь. Зейн, не говоря ни слова, обнимает ее лицо большими ладонями, накрывает ее губы своими, вовлекая в долгожданный поцелуй. Она, скучая по нему так сильно, уже не думает ни о чем, всем естеством тянется к нему, зарывается пальцами в его волосы, жадно в ответ целует. Мужчина гладит ее плечи, покрывая горячими поцелуями ее шею, пока она, млея под его ласками, цепляется крепко за его рубашку, дрожит под его прикосновениями. Зейн бережно вытаскивает ее из воды, вновь целует, опуская на доски, нависает сверху. Она покорно свою судьбу принимает, зная, что готова прожить все, лишь бы рядом с ним быть, не сможет больше находиться от него вдали. В ее глазах слезы проступают, мужчина сцеловывает их, поглаживая ее, и шепчет: — И мне не нужна моя жизнь без тебя. Ясмин полностью становится человеком, притягивает его к себе, не желая больше никогда расставаться. Их переплетенные тела единым целым становятся, а судьба на один путь ставит, берет в свидетели эту яркую, удивительно спокойную ночь, пока они долгую разлуку друг по другу утоляют, в любви признаются. Счастливые как никогда за всю свою жизнь, они лежали в объятиях друг друга, наблюдая за тем, как мерцают сотни звезд на небосводе. Зейн все крепче обнимал, целуя ее нежные губы, зарываясь лицом в ее волосы, пока Ясмин льнула к его сильной груди. Они не говорили друг другу ни слова, но так отчетливо слова любви произносили, обнажив свои тело и душу. Нет больше дороги назад. Есть лишь то, что необратимо, и то, где у судьбы абсолютная власть, которая всегда сделает то, что полагается. И стала эта юная девушка его самым главным, сокровенным секретом, в которое вложил он свое сердце и прятал от посторонних глаз. Дни сменялись месяцами, но не чувствовали любимые этого. Были они счастливы так, как никогда прежде, что сердца их бьются в унисон, а объятия стали пристанищем души. Однако Зейн — человек, и помимо нее у него была своя жизнь, в которой он должен был быть, ведь время никого не ждёт. Заверил мужчина царицу, что, пока он есть, нет ей никакой опасности, что себя погубит, но она жить будет, пусть спокойно спит. Взяла Ясмин с него обещание сохранить ее секрет, что может жизни стоить, отпустила его в жизнь с улыбкой, с нетерпением ждала с ним следующей встречи. В этот же день городу страшную весть — заболел их лидер. Зараза эта была жестокой, не щадила никого, стремительно мужчину губила. Врачи пожимали плечами, опасаясь за свою жизнь, нет ведь такого лекарства, что такую чудовищную болезнь вылечит. И тогда один из сыновей лидера, Мурад, вспомнил древнюю легенду — о царице змей, яд которой обладает огромной силой, способен исцелить даже самую страшную хворь. Но где была Шахмаран? Где было её логово, в котором она пряталась? Думали люди, тяжело им было к выводам прийти. — Зейн, — хлопает по его плечу Мурад. — Все же пришло время для претворения в жизнь нашей давней задумки. — Какой? — Ты что, забыл? — короткий смешок. — Ты ведь когда-то давно сам заговорил про Шахмаран. Мечтал лично её яда испить. Как там в легенде сказано было? «Тот, кто выпьет первые капли, — умрет. Вторые — избавится от всех несчастий. Тот же, кто выпьет третьи капли яда, невероятно острый ум приобретет…» Зейн насмешливо ухмыляется, пока сердце удар пропускает. Ослабляет галстук на шее, взгляд все тот же держит, но пальцы отчего-то подрагивают. — Ты ведь понимаешь, что это всего лишь легенда? — Нет, мой дорогой Зейн, я знаю, что ты никогда не говоришь ничего зазря, — подходит вплотную. — И я знаю, ты найдешь эту Шахмаран и приведешь лично мне. Не мог мужчина вверить смерти свою любимую. Горела огнем его душа, страдал, боялся за свое сердце. Проклинал себя и ненавидел за то, что когда-то давно, ведомый желанием безграничной силы, заговорил про легенду. Думал, это лишь сказка, да только вот действительной оказалась, глаза у нее, словно приход весны, а улыбка — самый сокровенный дар. Мучался он, не спал ночами, сидя на холодном полу, а днями делал вид, что нет в его сердце никакой Шахмаран, не знает он такую. Искусно заметал следы, никому не позволял приближаться к тому оазису, в котором она его ждет. Сам себе не признавался, как сильно за нее боится. Тосковал по ней, прижать к себе хотел да забыть, как страшный сон, слова свои проклятые, но жизнь жестока — не уйдешь от того, что предначертано. — Ты лжешь мне, Зейн! — шипит ему незваный гость посреди ночи, ворвавшийся в его сад. — Мой отец умирает, а ты интриги плетешь? Не боишься смерти? — Какая фривольность… неприлично даже, — ухмыляется нагло. — Незваным гостям не полагается так кричать. — Где Шахмаран? — буквально орет. — Где мифическое существо, которое существует лишь по легенде? Очевидно, в детских книжках, — размеренно отмечает, ничем себя не выдает. — Она есть! И ты прекрасно знаешь об этом, — Мурад хотел было схватить за грудки мужчину, но резкий и колкий взгляд последнего пресек порыв на корню. — Если бы знал, несомненно, привел бы ее. Поэтому завтра жду тебя с официальными извинениями за вторжение в мой дом посреди ночи, — Зейн встает, показывая, что мужчине пора как можно скорее уходить. Мурад, стиснув зубы, усилием воли заставил себя молчать — взгляд его собеседника говорил сам за себя. Он уже сделал пару шагов в сторону выхода, как замер, огорошенный внезапно посетившей его мыслью. «Ученые мужи сказали — человек, бывший подле царицы, уподобится ей через некоторое время…» — вспоминает, взгляд на бассейн позади Зейна переводит, видит, как блики на воде играют на его одежде. В следующий миг было решено все. Мурад, не думая ни секунды, подлетает к мужчине, прикладывает всю силу, толкая того в грудь. Зейн, не успевая одуматься, теряет равновесие и падает в бассейн. Он победно, злорадно хохочет, от этого смеха мурашки по коже и липкий, противный, выворачивающий душу страх, когда Зейн, медленно вынырнув из воды, покрывается чешуей. Так открылось, кто был подле царицы Шахмаран. Мужчина не выдал свою любимую, молчал упрямо, даже когда под пытками связь с действительностью терял, кровью истекал. Ему каждый вдох с трудом давался, не смиловались над мужчиной — истязали его, морили голодом, не давали залечивать открытые раны и переломы. Погибал этот красивый мужчина, но был словно нем пред ними — ни слова не выдал, глотал крики и стоны от чудовищных пыток. Но был сын лидера жестоким и коварным. Знал, что мужчина не выдает царицу не просто так. Понять причину было несложно, а потому заманить девушку сейчас стало для него главной задачей. Мужчина, который всю жизнь сам судьбой своей руководил, был вынужден подчиниться воле любимой женщины, не в силах предвидеть, что любовь ее окажется сильнее страха смерти. Пришла тогда девушка на свою погибель. Знала, что ловушка, знала, что никто не ждет, но все же пришла под покровом ночи, как «любимый» того просил. Терзалась самыми страшными мыслями, лишилась покоя, ведь ее мужчина давно на связь не выходил, не появлялся. Знала, что не к добру, но терпеливо весточки ждала. Как только получила от него письмо, почувствовала — в беде ее любимый. Он просит ее прийти к нему ночью, что поговорить им нужно, но только улыбнулась горько, судьбу свою приняла еще давно. Не успел тогда мужчина, чудом вырвавшийся из плена, спасти свою любимую. Слишком поздно было, когда подоспел. Едва порог переступив, он видит, как царица схватилась за горло, а руки ее обагрились кровью. Обрекли ее на мучительную смерть, и она, опустившись на колени, грузно упала на землю. Сын лидера приказал выцедить капли ее яда, смеялся победно, держа в руках кинжал, которым ее жизни лишил: с лезвия кровь стекала, багровыми пятнами покрывая мраморный пол. Обезумел тогда красивый мужчина. Тем же кинжалом в одночасье перерезал тому горло, только человеческая смерть мгновенна, испустил свой последний вздох сын лидера. Остались три чаши около бассейна судьбы своей дожидаться, отныне и только они зависели от его решения. Зейн в мгновение ока подлетает, на колени падает, кровавыми руками ее лицо поднимает и в стеклянные глаза всматривается. Сердце сжимается так, что мужчина болезненный стон издает, его до смерти безжизненный взгляд Ясмин пугает. — Ты... ты что наделала? — конец фразы тонет из-за вырвавшегося наружу всхлипа. Зейн судорожно пытается прижать рану, пусть прекрасно знает, что это бесполезно, и не сдерживается, истошно кричит, задыхается, ведь Ясмин на него почти и не смотрит. Его руку на ее горле мгновенно кровью заливает. Девушка лежит, не двигается, только слезы, впервые за всю ее жизнь появившиеся, по щекам катятся, она и не дышит почти. Зейн рядом заживо сгорает изнутри, он от отчаяния погибает, ему это не вырвать и не убить. Мужчина кричит, голос надрывает, ведь та, кто для их мира была недосягаема, жила в спокойствии и благополучии, так просто свою жизнь за любимого отдала, ни секунды не колеблясь. Из-за него умирает, его одного оставляет. У Ясмин не хватает сил перевести взгляд на Зейна. Она только смотрит стеклянными глазами на водную гладь, в которой играет лунный свет. Ясмин горько своим мыслям улыбается. Смерть у нее воспоминания о мужчине, которого она всем сердцем полюбила, никогда отобрать не сможет — она даже крохотное воспоминание о нем не отпустит, не предаст. Зейн берет ее лицо в свои теплые кровавые ладони, не может с трясущимися руками совладать, горько плачет, задыхается, пытаясь что-то сказать, его выворачивает, но ладоней не убирает. Ясмин пользуется последней возможностью своей сущности. Не в силах поднять рук, впитывающих холод мрамора, не в силах даже шелохнуться, она с огромным трудом переводит взгляд на Зейна, всматриваясь в любимые янтарные глаза, и передает ему то, из-за чего ее долгая жизнь смысл приобрела. «Каждый день, в котором я знала, что ты жив, был для меня благословением. Всевышний знает больше, чем мы, а значит, так должно было случиться. Поэтому ни о чем не сожалей и помни: благодаря тебе я знала, что такое любовь». Я люблю тебя. С печальной, горькой улыбкой, оседающей тяжестью на сердце, она закрывает глаза и приклоняет голову, тихо опуская на ладонь мужчины. Для Зейна замирает весь мир. — Я… Ясмин? — дрожащими губами спрашивает тихо-тихо, будто потревожить боится. — Ясмин?.. А в ответ разрывающая душу тишина. Он, будто к полу приросший, не двигается, чтобы Ясмин не мешать. Зейн выдыхает болезненно, растерянно хлопает глазами, и крупные слёзы безостановочно катятся по его щекам. Его губы дрожат, он хочет свою любимую позвать, но задыхается. Глазами, полными слез, смотрит на ее бледное лицо, трясущейся рукой шелковых волос девушки касается, осторожно гладит по голове, спугнуть боится. Он с ума сходит, не хочет признавать, что это конец, отказывается принимать, что Ясмин глаза навеки закрыла и больше его не обнимет. — Родная моя… — зовёт, а сам в эту обнажающую тишину вслушивается, надеется ответ услышать. С каждой минутой торгуется, все подождать просит, верит, что в этой тишине звуки появятся, его с ума сводить не станут. Реальность пронзает Зейна внезапно, когда девичье тело вперёд прогибается, тяжесть в его руках ощутимой становится. Зейн изо всех сил жмурится, ничего не хочет видеть, ни слова не говорит, не позволяя лишнему звуку разбудить свою любимую, моментально всем телом к ней прижимается, по спине гладит, второй рукой ее голову к себе притягивает, волосы ее целует, запах жасмина как можно больше в легкие впитывает, лишь бы навек запомнить, лишь бы ее запах не потерять. Он слезы уже не контролирует, плачет без остановки, но и звука не издает, пусть и в груди истошный крик клокочет, позволяет горю сердце на кусочки рвать, его ногами топтать и заживо сжигать, только бы Ясмин не потревожить. Лишь девушку в объятиях укачивает, не отрывая взгляда на воду смотрит, вслушивается в наступившую тишину. Зейн помнит, что его объятия — исцеление Ясмин, она всегда к нему приходила и крепко обнимала, раны свои залечивала, часами сидела, не двигаясь, его теплом питаясь. Зейн только крепче прижимает к себе тело девушки, не отдает последнее тепло жестокой в своем равнодушии ночи, качает ее на своей груди, а реальность, что в очередной раз ему сердце растоптала, оставляет за пределами этого дома. Сильный ветер, окутавший город, жалобно скулит, передаёт весть всему миру — этот мужчина сердце потерял, он теперь без него вечность жить будет. Лунный свет ласково, невесомо гладит по волосам свое удивительное дитя. Ночь становится молчаливым свидетелем, сохраняет память о красивой девушке, наполняя небо удивительно яркими звездами. Зейна только трясет, будто листок, гонимый по ветру, он часто моргает, пелену с глаз убирает, слезы прячет в волосах Ясмин, он ее из объятий не выпускает, до боли к себе прижимает. Забрали у него любимую, с ним не посчитались. Воет, не сдерживается, давится в своих рыданиях, когда воспаленное сознание кричит ему: «Ты виноват! Из-за тебя умерла! Если бы не ты, никто бы не посмел ее убить!» Он чуть отодвигается, всматривается в любимое лицо, целует закрытые веки, скулы, крепче прижимает, верит, что так никто ее забрать не сможет. Он каждую ее морщинку, каждый шрам и родинку запоминает, чтобы даже смерть его воспоминания стереть не смогла, чтобы самое ценное осталось при нем, ему ведь в этом огне вечность гореть. Ясмин больше нет, а мир все такой же, будто не мгновения назад на его голову обрушился. Ясмин больше нет, а сердце бьется, дышать заставляет, каждый вдох хуже чудовищной пытки, ведь Зейн её больше не увидит. Зейн на свои руки, ее тело убаюкивающие, безумно смотрит, пока разум принимает, что Ясмин ушла, сердце грозится сломать ребра, оно масштаб потери не осознает. Ночь свои соболезнования приносит, прохладным ветерком его обнимает, колышет спутавшиеся прядки, агонию в сердце остужает, взгляд с пустых ладоней поднимает. Она, полноправно властвуя, накрывает своих детей бережно темнотой, ведь сегодня трое жизни лишись, да только одному по-прежнему жить дальше придется. Она оставит всех здесь, наедине с обнаженными душами, с разбитыми жизнями и сердцами, которые одни никогда не смогут вернуть, а вторые — склеить заново. Ночь прячет от мира ту боль, которую отныне ничем не залечишь. «Не возлюби меня, человек. Не суждено нам вместе быть…» Беззвучно смеётся, красивое лицо уродливой гримасой боли и отчаяния искажает, а у самого в груди адское пламя. Осознание не приходит, и ему кажется, будто это все — лишь страшный сон, все еще по имени ее зовет, ответа добивается. Предрассветное утро особенно красиво. Как и лежащая головой на коленях Зейна девушка — на её шее глубокий порез смерть ласково гладит, рядом сидит, мужчину ждёт, пока тот любимую отпустит. Сам он сидит, ни живой ни мертвый, не двигается, не тревожит покой Ясмин. Зейн, чувствуя, как время жестоко идет вперед, а проклятое утро все беспощаднее уродливую правду обнажает, вновь не сдерживается. Плачет, уткнувшись лицом в ее шею, хрипит что-то несвязно. Он сидит так слишком долго, на его руках её мертвое тело, и оставшиеся частицы здравого смысла шепчут, что пора бы отпустить, сделать, что полагается, сделать хоть что-то. Однако лицо вновь от боли искажается, он вновь носом в её шею утыкается, не чувствуя ее тепла, гладит нежно по лицу, трясется от того, какая она ледяная. Смотрит на нее, такую любимую, родную, особенно прекрасную в первых лучах солнца, и улыбается. Безумно, безысходно. Думает о чем-то, поглаживая её по волосам, и сам себе кивает. Зейн наклоняется к её лицу и нежно целует в губы, болезненно хмурится, чувствуя их холод. Поцелуй этот прощальный, отчаянный, и мужчина тихо шепчет: — Я сейчас вернусь. Бережно, даже слишком, он опускает её на землю, придерживая голову, а после с трудом поднимается на ноги. Возле бассейна на бортике стояла чаши — те самые, в которых яд царицы. «Тот, кто выпьет первые капли, — умрет. Вторые — избавится от всех несчастий. Тот же, кто выпьет третьи капли яда, невероятно острый ум приобретет…» Зейн не думает, не сомневается. Молча наклоняется за первой чашей, берет в свои руки и только преподносит к губам, как слышит громкий детский плач. Казалось, от него можно сойти с ума — до того было невыносимо отчетливо в утренней тишине. Ему приходится пойти на звук. Он, едва ли реагируя на происходящее, смотрит через плечо на Ясмин, улыбается безумно уголком губ, мысленно обещает вернуться скорее. Идет он дальше и дальше, оставляет свою любимую, но ноги упрямо ведут его вперед. Открыв дверь в спальню, он подходит к изножью кровати и растерянно распахивает глаза. Казалось, он осунулся и постарел на тысячу лет за одну ночь, но маленький сверток, с которого на него смотрят внимательные зеленые глаза, заставляет его вернуться в реальность, выдергивает из помутнения. Малыш, которому от силы месяц, смотрит на него родным взглядом, но при этом настолько похожим на свой, собственный, что Зейн моментально на кровать опускается — держаться на ногах не хватает сил. Мужчина поднимает ребенка на руки, и глаза его наполняются слезами. Он невесомо кладет голову на её маленькое тельце, прячет лицо, и лишь дрожащие плечи выдают его состояние. Без слов все понимает, задыхается от зияющей дыры в груди, но при этом все отчаяннее вдыхает запах своего ребенка, все больше душа в пламени горит от этой мысли. По щеке Ясмин скатывается одинокая слеза. Последняя нить, удерживающая сознание царицы, обрывается. Смерть отступила от ее любимого, который получил самый сокровенный дар — Хадию. И действительно, эта маленькая девочка стала для мужчины даром, который удержал его при жизни. Однако утрата любимой женщины была для него настолько велика, что лишился в то же утро способности говорить, и никто более не слышал его голоса… Вторую чашу лидеру отдал — тот исцелился, а третью выпил сам, иначе бы обезумел, не смог бы достойно воспитать дочь, сломал бы и ей жизнь…

***

— Господин Зейн! — истошно кричит служанка. — Там госпожа Хадия!.. Крепкой и властной хваткой мужчина резко вытаскивает Хадию из воды, падает вместе с ней на землю, кладет голову на свои колени. Она, широко распахнув глаза, дышит без остановки, одновременно прокашливаясь, и пытается прийти в себя. Девушка, медленно возвращаясь в реальность, постепенно успокаивается. Замечает пронзительный, обеспокоенный взгляд янтарных глаз над головой. Мужчина смотрит на нее внимательно, замечает каждую эмоцию на красивом девичьем лице, хмурится. Хадия чувствует, как моментально щиплет в глазах. — Папа… — все, что в силах произнести. Если бы не его дрожащие губы и блеск в грустных глазах, казалось, что даже здесь он равнодушен. Однако Зейн, не выдержав, притягивает девушку к себе. Она крепко обнимает его в ответ, прижимается своей щекой к его. — Я все видела, папа… Нет твоей вины, не убивал ты маму, — крепче обнимает, боится, будто этот сильный мужчина на осколки разобьется. За двадцать долгих лет все, что могло быть в сердце, загнило и разъело изнутри. Осталось лишь выжженное поле, на котором никогда не вырастут цветы. Нет ни слез, ни горечи — только разорванная на ошметки душа, которая давно уже не чувствует ничего. Зейн ощущает, как дочь обнимает его, будто потерять боится, лишь улыбается криво, гладит по спине, по мокрым волосам, всем телом чувствует ее дрожь и слезы. Кивает молча, прикрыв глаза, и позволяет дочери словно убаюкивать себя. — Тебе поэтому так тяжело порой на меня смотреть? — говорит, разорвав объятия, берет его горячие ладони в свои. — Что, как бы ни была на тебя похожа, у меня ее глаза? — всхлипывает. Зейн гладит ее по голове, смотрит виновато, с огромной любовью, улыбается горько. Хадия все понимает, давит в себе слезы, видит, как отец показывает пальцем на нее, на себя, а после ребром ладони диагональ на груди проводит. Девушка не сдерживается и вновь отца крепко обнимает, чуть ли не сдавливает в своих объятиях. — И я тебя люблю. И я люблю тебя, папа. Зейн кивает молча, прикрыв глаза, и позволяет себе опустить броню в ее таких нужных сейчас объятиях.