Достоин ли ты смерти?

— А ты помнишь прошлое? Такое светлое, тёплое и яркое? Оно больно обжигало и заживляло, заставляло бесконтрольно смеяться и захлёбываться самыми горькими слезами. Однако сейчас ничего этого нет, всё превратилось лишь в белую бледную дымку воспоминаний, которую по окрестностям разнесёт ветер. Ты всегда всё забываешь, почти до основания стирая все: друзей, врагов, победы, поражения и события, а значит, стираешь себя и свою личность. Ты навряд ли вспомнишь этот разговор и навряд ли вспомнишь меня, хотя это и не имеет значение. Скоро мои последние песчинки опустятся на дно песочных часов. Возможно, эта встреча последняя. Однако прошу тебя, Лололошка, позаботься о Междумирье! Громогласный голос звучал в голове эхом вместе с колокольным звоном в ушах, отбиваясь от стен, состоящих из прочной кости черепа. Воспоминания, которые должны всплывать яркими и чёткими картинками, состояли лишь из будто телевизионных помех и чёрных квадратов, закрывающих знакомые лица, которые заставляли сердце невольно ёкнуть, ощутить фантомную боль и покалывание холода в пальцах. Под веками вместо непроглядной тьмы вспыхивали ярко-фиолетовые пятна, которые быстро затухали, словно фонари утром. — Лололошка! Лололошка! Очнись! Всё хорошо?! — на границе между сознательным и бессознательным состоянием мироходец слышал полный волнения голос Седрика. Веки отказывались подниматься и открывать взор на белый свет. Тьма вцепилась в него своими щупальцами и не хотела так просто выпускать из своих острых когтей, впивающихся в плоть до крови. Тело отказывалось двигаться и лежало неподвижно, как бревно. — Фран, ты можешь что-нибудь сделать?! — чуть ли не крича, спросила Ашра. — Да-да, сейчас. На периферии слуха Лололошка услышал тихое шуршание до боли знакомой любимой и ставшей родной васильковой ткани. Мироходец не видел Сан-Франа, но мог представить его мягкие черты лица, как его брови сводятся к переносице, как сапфировые глаза чуть прикрываются от яркого солнечного света и как с мягкими шелковыми волосами играет ветер. Палочка вырисовывала в воздухе особые руны, а губы шептали слова, так тихо и глухо, что услышать их не представлялось возможности, хотя очень хотелось услышать этот прекрасный мелодичный голос. В воздухе из мелких частиц формировалась крупная капля воды, которая, проплыв несколько метров по воздуху, упала на Лололошку и дала ему возможность очнуться от оцепенения и невозможность что-либо сделать. В глаза нещадно ударил яркий солнечный свет. Трава щекотала лицо, а ветер обдувал его, принося с собой запах хвои, смолы и сирени. Через небольшой промежуток времени способность видеть вернулась к Лололошке, убирая застилающую белую пелену перед глазами. Звон в ушах сошёл на нет. Перед взглядом предстало взволнованные лица Франа, Седрика и Ашры. Франческо протянул Лололошке руку, и тот на ослабленных ногах встал, отряхивая штаны от невидимой грязи и пыли, которая будто успела на нём осесть за столь короткий срок. — Седрик, что произошло? — поинтересовался Лололошка. — Судя по моим данным, звук взрыва и ударная волна была слишком сильной, что заставило твой организм принять экстренные меры, чтобы ты не получил более глобальных повреждений. Сейчас твоему организму нужен отдых и покой. — Да, всё хорошо. На ногах стою, со мной и похуже бывало! Убеждения таяли на фоне подкашивающихся дрожащих ног и тоненького стекающего от виска ручейка крови, из-за не самого приятного соприкосновения с камнем. Голова чуть кружилась вместе с миром в медленном танце, но этого вполне хватало, чтобы к горлу подкатил неприятный ком, отдающий горечью, а уверенная стойка пошатнулась и стала казаться неказистой. — Мы видим, как ты стоишь на ногах, Ло. Позволь себе отдых. Седрику я и сам могу помочь с Ашрой, а вот тебе стоит как следует отдохнуть перед предстоящей миссией! — сказал Фран, скрестив руки на груди. В таком положении эльф Лололошке напоминал недовольную чем-то маму, смотрящую со строгостью и при этом неимоверной любовью на своё чадо. Лололошка хотел сказать что-то на подобии: «Я не хочу оставаться без дела, ибо в такие моменты чувствую себя бесполезным!» Однако в последний момент осёкся, опустив голову вниз и смиряясь с ситуацией, где ему несколько часов к ряду придётся провести в компании себя и своих мыслей. А делать это Лололошка не горел желанием. Кто-то назовёт Лололошку трудоголиком и будет абсолютно прав. Он не может просто спокойно лежать и ничего не делать: простой отдых в какой-то момент времени стал восприниматься мозгом как ненужность, порок или кошмар невероятных масштабов. То, что может вызвать обоснованное осуждение, неприязнь и заслуженный укор. В моменты бездействия Лололошка чувствовал, как вина оседает на дне его души чёрной копотью, как сжимались внутри лёгкие, не давая глотнуть спасительного кислорода, как сама совесть прогрызала в его тёплом сером веществе дыры, смакуя каждый кусочек. От таких сравнений фантазия начала воспроизводить на свет чересчур реалистичные образы, из-за чего желудок сжался, а мир вновь пошатнулся вместе с верой парня в то, что у него получиться проигнорировать повреждения в собственной работе организма, которая разбивала обжигающие волны боли о его тело. Правая рука легла на плечо Франческо, получая дополнительную опору для своего шаткого морального и физического состояния, которое решало поочерёдно бросать камни на чаши весов, чтобы они качались из стороны в сторону не в силах остановиться. — Я отнесу его домой, ребята, а затем к вам присоединюсь, хорошо? Вторая рука, которая до этого бесхозно болталась, словно маятник, из стороны в сторону, зафиксировалась на втором плече мага. — Да, конечно, Фран. Пошли, Ашра, мне как раз нужна была твоя помощь с кроликами и пчёлами. Седрик широко и лучезарно улыбнулся, из-за чего девушка не могла ничего возразить, хотя и в помощи в плачевном состоянии другу была бесполезна. Поэтому тяжело вздохнув и, на последок, бросив взгляд на Лололошку, чьё тело сейчас было скорее схоже по движениям с марионеткой, которой больше не управляет кукловод, Ашра направилась в сторону замка, чьи высокие башни исчезали в пушистых облаках, а могучие каменные стены простоят не одно тысячелетие. Лололошка еле поднял голову, чтобы сознание вновь его не покинуло. По краям общей чёткой картины лесного пейзажа с ярко-голубым небом, редкими цветами и замком расползалась тьма, а чёрные знакомые силуэты мелькали где-то вдали. «Замечательно, теперь меня ещё и несут, будто я инвалид», — думал Лололошка, пока его несли по импровизированному мостику, который навряд ли когда-нибудь будет достроен и превратится в новое произведение архитектурного мастерства. Вода плескалась, разбиваясь об осиновые доски, кое-где уже поросшие мхом и пропитавшиеся прохладной влагой. У берегов кувшинки качались на волнах, подымающихся из-за биения сердца самой реки. Здесь всегда пахло сыростью, водорослями и покоем, наполнявшим душу. Фран уложил Лололошку на кровать и, укрыв его, собирался уходить, но его потянули за рукав. — Да, новичок, ты что-то хочешь? Голос Франа звучал тогда так ярко, звонко и чисто, что не хотелось обременять его своими проблемами, не хотелось говорить, что он боится оставаться в одиночестве, но губы не смогли произнести заветное: «Останься со мной». Пальцы выпустили кусок ткани, из-за чего рука упала на кровать, а Лололошка, отвернувшись к стене, сказал: — Ничего. Иди помогай Седрику… Франческо ещё пару секунд стоял с Лололошкой, прежде чем окончательно покинуть частную собственность. Вот он и один. В тишине, перебиваемой только шуршанием одеяла и пением птиц. В тишине, где муки совести, мысли, идеи и размышления о собственной жизни могли его легко достать и вгрызться в остатки выдержки парня. И он с этим, увы, ничего сделать не мог. «Как я устал всем помогать! Мне за это даже никто спасибо не говорит! Зачем я вообще всем помогаю? Мне нет в этом никакого смысла! Хотя я же должен играть для них роль идеального и доброго мироходца. А почему должен?! Почему я просто не могу быть собой?!» И это только меньшая часть вопросов, которая всплывала в первую очередь. Они звучали в голове нескладным гулом, образуя в голове кашу или клубок, который навряд ли получилось распутать хоть когда-нибудь. Даже темнота под веками казалась слишком яркой, броской и неправильной. Руки от злости и своей беспомощности с силой ударили по матрасу, из-за чего тот издал жалобный скрип пружин, похожий на короткий вскрик маленького ребёнка. Он просто устал пытаться быть идеальным для всех и каждого, скрывать свои реальные чувства и эмоции. Он устал вместо нормальной реакции выдавать фальшивую, ни на миг не совпадающую с реальной. К Лололошке привязывались почти сразу, засчёт его молчания и его редкого согласия с их словами. Им казалось, что он идеальный друг, мироходец, собеседник и в принципе человек, но на самом деле Лололошка просто подстраивался под каждого, находил идеальный подход и комбинацию для любого существа. Создавал идеальную иллюзию для всех. Это и можно было назвать истинным, самым чистым, жгучим, как кислота, лицемерием. В душе мироходец ненавидел помогать, ненавидел всех и каждого, хотя со временем испытывал симпатию к определённым личностям. Так проще ни к кому не привязываться, так проще пережить в конце боль от чувства скорого расставания, так просто легче жить. Такой метод смирения довольно варварский и бессердечный по отношению к своим чувствам. Ты будто быстро срываешь пластырь с раны вместе с коркой, заставляя кровь вновь течь из раны маленьким ручейком вниз по изгибам тела. Тебе больно, ты чувствуешь это каждой клеточкой своего тела, спокойный голос переходит на крик, перебиваемый тихими всхлипами в пустоту. И ты не можешь выбраться из этого порочного, вечно замыкающегося круга, а безумное колесо Сансары под аккомпанемент барабанной дроби продолжит свой безумный ход длинною в жизнь. И всё же, что-то изменилось в тот момент. Что-то спустя столь долгое время сломалось в идеально отлаженной системе, заставив крепления болтов отскочить с характерным лязгом и треском в стороны. Что-то разбило маску, состоящую из гранита бесчувственности, лицемерия и лжи, пропитанной всем его существованием. Что-то заставило израненное и холодное, словно лёд, сердце вновь забиться, тихо и неуверенно, как бы спрашивая: «Вы не ошиблись, я же остановилось?» И причиной этого являлся Сан-Фран. При каждой встрече, звуке его голоса или ставшего по-особенному родным запахе фиалок и ванили в груди рождалось какое-то странное чувство, будто внутри него распускался маленький цветок, который своими лепестками щекотал его изнутри. Однако понять и тем более осознать столь загадочное поведение собственных гормонов и резких всплесков адреналина, ему пока не дано. Лололошка лёг на руки и уставился в потолок, различая на нём узорчатую текстуру из волнистых линий дерева. От этих размышлений голова разболелась окончательно, как будто об неё разбили кирпич или что-то более твёрдое. — Что ж, видимо, я и правда никому не нужен. Дрожащие пальцы приоткрыли крышку сундука, стоящего всё это время рядом с кроватью. Рука погрузилась в деревянный ящик, в поисках таблеток, скрытых под толщей других ненужных в данный момент вещей. Однако пальцы всё-таки схватили пластиковую пластину с светло-жёлтыми таблетками, которые лишали чувства неоднозначности и жить становилось немного проще и легче. Препарат отправился на язык, передавая вкусовым рецепторам горько-сладкий вкус ложного спокойствия и умиротворения. Веки с дрожащими чёрными ресницами прикрылись, заставляя Лололошку провалиться в глубокую дрёму, наполненную яркой палитрой жизни.

***

Белые стены, которые из-за особого преломления казались жёлтыми, источали новую порцию холода, чувствуя приближение нового существа, нового заключённого, новый сосуд. Смотрящий смотрел куда-то вперёд своим белым немигающим взглядом, слыша и чувствуя как ткань пространство сзади него разрывали яркие-пурпурные и фиолетовые искры. Джодах вошёл на территорию тюрьмы, на автомате поёжившись от резкого перепада температуры. Демоны в его голове, сев за воображаемый стол, начали между собой дебаты и переговоры о том, что ему следует удалиться отсюда как можно скорее. Однако их разговоры Ангела Смерти нисколько не волновали, он уже давно научился отключать свой мозг от их криков полностью, сосредотачиваясь на первостепенных задачах. Перья кое-где обгорели, по цвету сливаясь с самой тьмой. От небольшого пореза по щеке уже текла свежая кровь, пачкая идеально чистый пол, а пальцы всё ещё привычно сжимали фиолетовую рукоять оружия. Взгляд Смотрящего выражает негодование. — Прости, старый друг, за столь не презентабельный вид, — Джодах издал тихий смешок, растворяя ангельское оружие в искрах. Тело его оставалось таким же повреждённым и это уже Джодаху казалось странным, как и резко затихшие демоны. Привычный холод обдал его тело, и заставил его оцепенеть, будто Смотрящий накинул на Джодаха своеобразные цепи. Взгляд Смотрящего выражает тревогу. — Да, мне тоже это не нравится, но что ты мне хочешь сказать? Взгляд Смотрящего выражает негодование. — Дружище, в этот раз я тебя и правда не понимаю, — с сожалением сказал Джодах, наблюдая, как серый дым окружил его, как заставил тело одеревенеть, а из груди подняться тревогу и мысли о том, а не решил ли Смотрящий избавиться от него сейчас. Глаза Джодаха прикрылись. Все сторонние шумы исчезли. Вместо непроглядной темноты он видел тёмно-серое пространство, где белые светящиеся нити судеб и сферы, олицетворяющие множественные миры и вселенные, переплетались между с собой. И средь этой тишины Джодах услышал треск швов, то, как ткань пространства и времени разрывалась на части, как чёрная дыра, образованная этим разрывом, медленно, но верно поглощала вселенную за вселенной. Особо сильный треск заставил его открыть глаза, а крылья за спиной расправиться, встрепенуться, выдав эмоции своего владельца с потрохами. — Ч-что это значит, друг? — голос предательски дрогнул. Джодах боялся своих догадок, боялся своих подозрений и вариантов, которые уже начал генерировать мозг. Он впервые за столь долгое время испытал чувство страха. Оно вновь накрыл его. Страх даже не за свою жизнь, близкий скорее к животному инстинкту, а страх за других существ, другие миры. Руки безнадёжно опустились на плечи Смотрящего, как будто он мог ему помочь восстановить шаткое моральное спокойствие, которое ускользало от него с каждой секундой всё дальше, за пределы сознания, за пределы досягаемости. Аметистовые глаза боязливо бегали по лицу Смотрящего, боясь увидеть в них чёткий ответ. Крылья раскрылись и застыли в одном положении. Перья так и не восстановились, а щеку начала обжигать давно забытая боль. Взгляд Смотрящего выражает страх. — Так, дружище, я-я с-сейчас постараюсь выяснить причину. Д-думаю, м-мы её быстро решим, — смех, выходящий изо рта ангела, звучал чересчур жалко, безнадёжно и нервно, из-за чего сам Джодах не верил в свои слова. Взгляд Смотрящего выражает безликую надежду. — Можешь только меня отпустить? Смотрящий лишь щёлкнул пальцами, и повреждённое тело Ангела Смерти восстановилось. Джодах кивнул своему другу в знак благодарности, прикрыл глаза и, прикоснувшись к временному разлому, оказался в Свирелис. Один из немногих миров, который нравился самому ангелу, ибо состоял в основном из бесконечных книжных полок, горящих золотых канделябрах свечей и столов с стульями. В воздухе здесь всегда пахло старыми книгами, кофе и медовым воском, который был здесь неиссякаемый. У этого мира никогда не было наместника и как такового создателя. Это место создали сами существа и лучшие умы всех миров. Свирелис был лишь чистым листом, незаконченным наброском, судьба которого была исчезнуть навсегда, превратиться в скомканный лист бумаги, который рано или поздно отправится в мусорную корзину. Однако вселенная решила поступить с ней по-другому, подарить ему вторую жизнь, дать новый глоток кислорода. Существа приходили или попадали сюда случайно, из-за сработавшей искры и наполняли это место знаниями, книгами, свитками, рукописями и рассказами. Даже сейчас краем слуха Ави улавливал тихий шёпот, который пропитал эти стены. Его шаги тихи, осторожны, пропитаны грациозностью и величием по отношению к этому месту. Крылья за спиной чуть подрагивали от страха не найти причину катастрофы, хотя что-то внутри толкало его идти дальше, в самую глубь, вслед за тысячами золотых искр, блокирующих некоторые виды магии. Путь из золотых искр обрывался в центральном зале, где соединялись тысячи различных коридоров. Джодах поднял голову к потолку, который уходил в никуда, как и в тюрьме времени. «Странно, обычно здесь много существ. Ладно, мне это даже на руку», — думал Ави и закрыл глаза. Его пальцы проходили по шершавым корешкам книг, чуть надавливая на определённые. Вскоре старый ржавый механизм сдвинулся с места, шестерёнки начали свой ход. Полки передвигались с места на место, меняя своё расположение. На первый план вышли книги с историями миров и полноценных вселенных. Такие книги пишет сама жизнь, само мироздание и судьба. Впоследствии они могли меняться, но это происходило в очень редких случаях, ибо вселенная не любила вмешательство в чужую историю. Рука на автомате, будто заранее зная, что произошло в прошлом, взяла историю Междумирья. Пальцы листали страницы, пока глаза бегали быстро по тексту, еле ухватывая нить сюжета. Наконец нужная страница нашлась: появление Эбардо. У Джодаха этот мироходец вызывал наивысшую степень раздражения. Он напоминал Ангелу Смерти четырёх богов, с которыми он периодически от скуки играл в шахматы, хотя каких-либо положительных чувств от власти над другими существами, он и не испытывал. Все эти боги были весьма тщеславны и самолюбивы, говорили много и заумными словами, стараясь воссоздать образ мудрецов, но стоило лишь на секунду задуматься над смыслом очередного высказывания, как его абсурдность и бессмысленность раскрывалась во всей своей красе. Они возвышались над Ави только благодаря своей силе. Их сила — это единственное, что у них было и единственное, чем можно было гордиться. Джодах не следовал этому принципу, ибо магия и такая сила всегда имела свои пределы возможности, пределы использования. А вот физическая сила и умение убеждать не могло иссякнуть, не могло бесследно пропасть и исчезнуть, хотя потеря способности видеть будущее вызвала страх, растерянность и тревогу. — Соnsero mi la stim, — шептали губы еле слышно. Палец чертил на листе форму звезды, заключённый в круг из рун на латинице. Текст заклинания закончился, книгу подхватил поток светло-голубой магии, которая ослепила и залила ярким белым светом помещение на секунду. Магия устремилась через ткань времени и воссоздала полупрозрачный образ Эбардо. Этот надменный взгляд прищуренных близкий к ядовитому изумруду глаз нельзя было спутать ни с чем. Он сидел за столом, вальяжно закинув на него ноги и выстукивая пальцами нервный ритм из его поверхности. Эбардо явно кого-то ждал и этот кто-то появился. Синерия — одна из полубогинь Акварии. Молодая девушка, правда, получилась, как Люциус, взбалмошной, неконтролируемой и весьма агрессивной особой. Ещё одна проблема богов — неспособность создать ответственных наместников миров, поэтому половина из них оставались долго на грани смерти и забвения. А после получения божественных сил столь важная задача легла на плечи Джодаха, и удержать баланс было крайне тяжело. Однако, пока ему это удавалось, хоть и воссоздавать, назначать и обучать молодых наместников казались в первые несколько лет невозможными и неподъёмными задачами. — Принесла? — Да, принесла, чёртов манипулятор, — процедила Синерия сквозь зубы, доставая из тканевой сумки восьмиконечную звезду, от которой можно было даже сейчас ощутить кисло-сладкую холодную и мощную энергию. — И как он работает? Я тебя не заставлял заключать со мной пари. На лице Эбардо расползлась хищная улыбка, как у охотника при виде дрожащей от страха жертвы. — Этот артефакт включает тебя в любую историю и вселенную. По сути ты будешь в ней лишним персонажем, тем кого никогда не должно было быть, существовать. Зачем он тебе только понадобился?! — Это уже не твоё дело, Синерия! А что будет, если например какой-то бог попытается убрать меня из истории? — Ну, этот артефакт её под корень переписывает, и в этом случае он может только незначительно влиять на неё. Какие-то глобальные действия вызовут коллапсапцию, и его выбросит в пустоту на неопределённое время. Синерия накинула обратно на голову чёрный капюшон и удалилась под звонкий стук каблуков о деревянный пол. Глаза Эбардо недобро сверкнули, выдавая все его тёмные замыслы. Эбардо встал со своего места, внимательно осмотрел звезду, провёл такие же махинации, что и Джодах и стал внимательно осматривать полки. Он не искал что-то конкретное, скорее интуитивно выбирал что-то наиболее интересное, захватывающее и подходящее к главной задумке своего больного воображения и искажённого сознания. История Междумирья могла в принципе привлечь многих: засчёт своего богатства, насыщенности, множественной интерпретативности и яркой обложки. Она была цвета космоса, с изображением бога времени в фиолетовой шубе, держащим на своей спине золотые часы. С работой Смотрящего это связывалось и косвенно, и напрямую. Поэтому правильной трактовки как таковой и не существовало. Можно было лишь догадываться о её истинном смысле и предназначении. Однако при виде столь незначимой, но величественной статуи у Эбардо вспыхнули огоньки в глазах и начали свой мерный, но пугающий танец. — То, что нужно! Жаль, что для этого придётся уничтожить этот прекрасный мир. Хотя, когда это было проблемой?! Брови Джодаха недовольно сдвинулись к переносице. В этой ситуации самым ужасным был не сам факт уничтожения мира, а то, что он никак глобально на это повлиять не смог. Его сковывали условия этого древнего артефакта, который в книге по демонологии назывался «Наблюдатель» под номером девятьсот девяносто три. К сожалению, обратного эффекта не мог произвести ни один из артефактов и заклинаний. Даже божественные силы могли только на одну восьмую нейтрализовать его действие. Джодах шумно втянул, казалось, до предела раскалённый воздух. Пальцы с силой сжали перья за ушами, почти до хруста, из-за чего по телу прокатилась волна боли. Ангел Смерти совершенно забыл о том, что его организм вновь восприимчив к боли, повреждениям. — Эбардо неспроста использовал именно этот артефакт. Он выбрал играть по-крупному с тканью пространства, с историей, с тем, где даже Смотрящий не сможет повлиять. Его историю написали и прописали вновь, я могу лишь косвенно на неё влиять! Джодах был в отчаянии, пока не заметил на одной из страниц до боли в затылке, которая медленно перетекала в виски, знакомое имя — Лололошка. Вот его слабая нить — его связующая со всеми мирами. Как только он мог забыть об этом необычном и всё забывающем мироходце?! — Что ж, видимо, мне следует наведаться к Лололошке. Книга закрылась и отправилась обратно на полку, запустив механизм в обратном порядке. Ладони издали тихий хлопок, заставляя искры закружиться вокруг него в быстром танце и заставить исчезнуть. Судьбу тебе свою откроют Нисколько книги не тая. Но сколько знанья эти стоят? Вот это знаю только я. Прочти ещё три жалких строчки, Чтоб смысл тайный уловить. Зачем все эти заморочки? Ведь время вспять не возвратить. Могилы, смерти и кресты — Всё это ждёт нас впереди. Ты только время подожди, Когда придёт пора сойти.