Подарки небес

      Как хорошо бывает сидеть у горящего очага в холодный неприютный вечер и, подложив под ноги скамеечку вытянуть их по направлению к пламени, наслаждаясь благодатным теплом. Именно в такую минуту душевного равновесия, застал архидьякона Клода Фролло, его младший брат. Всё началось с того, что в дверь дома на улице Тиршап кто-то постучал. Архидьякону было лень даже поворачиваться, поэтому он сделал жест верному Квазимодо открыть дверь. Расчёт простой, едва бы незваный гость увидел свирепое лицо горбуна, так сразу бы ретировался, а архидьякон продолжил нежиться у камина. Но не тут-то было. В натопленную комнату ворвался холодный воздух и рассыпь белоснежных снежинок, которые тут же истаяли.       — Клод, слава небесам! — услышал архидьякон знакомый голос.       Священник поморщился, он так и не повернул головы. Шатание в ночи за юной прелестницей не прошли бесследно для его многострадальной спины. Если Жеану что-то требуется, то пусть изложит свою просьбу, подойдя ближе. Но раздавшийся непонятно откуда детский крик, архидьякона весьма удивил. Поморщившись Клод Фролло обернулся и увидел, что младший брат стоит с визжащим свёртком в руках.       — Что это? — вскричал архидьякон, но школяр резво подбежал к нему и положил на братовы колени краснолицего младенца.       Клод чьи ноги, перекинутые на скамеечку, казались подобием моста, на который с одного края приземлился валун в виде дитяти, охнул. Но в следующий миг он подхватил ребёнка на руки и позабыв о ноющей боли, первым делом спустил ноги, после чего поднялся на них.       — Что это? — спросил Клод Фролло, силясь перекрыть крик младенца.       — Это ваш племянник, любезный брат, — ответил плут, присаживаясь прямо на пол у камина. — Ох и замерзли мы, пока тебя разыскали, почему ты не ночуешь в монастыре?       — Дом нужно прогревать, — машинально ответил Клод Фролло, начиная укачивать ребёнка. — И что значит: это мой племянник?!       — Ах, дорогой Клод, ты ведь знаешь, что я в свои годы успел наделать множество ошибок, — заговорил школяр, поднимая лицо к брату и сердечно улыбаясь.       Квазимодо подошёл к господину и с любопытством посмотрел через его плечо на красное личико младенца.       — Получается это ваша ошибка, — архидьякон потряс ребёнка и тот вновь зашёлся в крике.       — Ох, нельзя ли бережнее! — возмутился школяр. — Это твой племянник, а не требник, которым ты трясёшь перед лицом у растяпы-прихожанина!       — Откуда взялся этот племянник? — Клод вновь начал покачивать младенца и он, пригревшись, поутих. — Надеюсь, ты не сам его породил?       — Нет, конечно! — Жеан вновь отвернулся от брата и потёр озябшие руки. — Помнишь в прошлом году, тебе на меня жаловались за то, что я в Жирный вторник устроил беспорядки?       — Кажется, припоминаю, — Клод взглянул на сморщенное личико младенца, тот открыл ярко-синие глаза.       — Я тогда был великолепен и соблазнил дочь трактирщика, она понесла и на днях родила. Дурёха собралась замуж, а нашего сына решила оставить на ступенях Отель-Дьё! — Жеан вновь взглянул на брата. — Мерзавка! Я вовремя помешал! Представляешь оставить невинное дитя на верную смерть.       — Значит, бастард, — Клод задумчиво пощекотал пальцем щёчку ребёнка, бедняжка открыв рот принялся искать грудь, он принял дядюшкин перст за сосок матери.       Архидьякон усмехнулся, очень похож на Жеана, такой своей выгоды не упустит. Затем лицо священника омрачилось, он понял, зачем школяр приволок младенца ему, чтобы сбросить с себя всякую ответственность. Жеан всегда чуткий к собственной безопасности легко подскочил на ноги и бросился к двери.       — Клод, позаботься о нём, а мне нужно бежать! — прокричал он на ходу.       Архидьякон не успел его остановить, младенец же, не дождавшись молока, завопил. Священник ходил по комнате, раздумывая, где бы найти кормилицу, Квазимодо шёл за ним следом, звонаря занимал младенец, такой смешной, а когда плакал, то становился похож на химеру. Клод подумал, что эту ночь племянник проведёт в его спальне, а на следующий день он займётся поисками кормилицы. Да, вот не суждено было священнику вкусить покоя, примерно через полчаса вернулся Жеан, на этот раз он держал на руках двух младенцев.       — А это твои племянники от одной белошвейки, я что виноват, раз она решила расстаться с невинностью в моих объятьях? — этих детей он передал ошалевшему Квазимодо, а сам не слушая окриков брата уже мчался к двери.       Клод Фролло в ужасе смотрел на трёх орущих младенцев, те, чувствуя поддержку друг друга, устроили нестерпимый концерт. Даже глухой Квазимодо слышал неясный писк, архидьякон же был оглушён. Одно из преимуществ быть клириком — это отсутствие детей и всего, что с ними было связано. Немного подумав он сделал Квазимодо жест нести младенцев наверх, а сам, подхватив свободной рукой свечу, освещал им путь. В господской спальне, орущих бастардов Жеана положили на холодную кровать, младенцам это не пришлось по вкусу, ор усилился. Архидьякон велел Квазимодо самому лечь на кровать, затем положил племянников под руки горбуна, прижимая к бокам. Несчастный звонарь боялся пошевелиться, жестами хозяин велел ему подождать. Клод Фролло спустился на первый этаж, чтобы разжечь угли в жаровне, хотя тут же ему пришла в голову мысль, что куда лучше было бы устроить ложе для младенцев на широкой скамье. Действительно, снести сюда одеял, поставить лавку ближе к камину, так дети хотя бы не будут мёрзнуть.       И, пока высокий ум архидьякона вершил нелёгкую работу, злополучная дверь, которую забыли закрыть, вновь скрипнула. Архидьякон почувствовал, как у него по коже пробежались мурашки, Жеан стоял на пороге, сжимая в руках ещё два орущих свёртка.       — Я был в ударе, — немного виновато произнёс Жеан. — Это две девочки от двух сестёр.       — Ты обольстил родных сестёр? — упавшим голосом спросил архидьякон, который в эту минуту чувствовал, что небо вот-вот обрушится на его голову.       — Нет, мерзость какая! Это были две монашки! — Жеан подошёл к брату, тот ошеломлённо принял детей. — А где остальные?       — С Квазимодо, — Клод Фролло вытаращил чёрные глаза.       Жеан оттёр пот со лба.       — Не думал я, что все в одну ночь родят, — произнёс он безмятежным тоном. — Да, видно так было предначертано, в один день зачались, в один день родились. Тебе повезло братец, что я встретил любезную Изабо-ла-Тьери и она объяснила мне как не сделать женщине ребёнка.       — Мне? Мне повезло?! — кровь закипела в жилах архидьякона, племянницы почуяв неладно дружно завопили.       — Тише, Клод! — Жеан нахмурился. — Им всего несколько часов отроду, а ты их уже пугаешь!       — Если ты сейчас, немедленно не уйдёшь, то я за себя не ручаюсь! — глаза архидьякона пылали от гнева, но говорить он старался спокойно.       Жеана дважды не надо было просить, ловко как кошка он в несколько прыжков достиг двери и скрылся за порогом. Эта ночь была для архидьякона и верного Квазимодо одной из самых сложных.       

***

      Из-за внезапного расширения семейного круга, Клод Фролло весь декабрь и январь был поглощён новыми заботами. Он нашёл двух кормилиц, которых привёл в дом на улице Тиршап вместе с Квазимодо. Горбун умолял не разлучать его с колоколами, но священник оказался неумолим, кто-то должен был надзирать за молодой порослью семейства Фролло, не оставлять же их с незнакомыми женщинами. В помощь воспитаннику архидьякон нанял девушку-служанку, чьей задачей стало стряпанье еды и стирка пелёнок. Кормилицы приходили на рассвете и уходили после повечерия, в остальное время младенцы оставались на попечении Квазимодо и Жанны.       Клод Фролло приходил в ночи, угрюмый и неразговорчивый, смотрел на племянников, благословляя их перед сном, затем некоторое время сидел на лавке, устремив на колыбели тяжелый, неподвижный взгляд. Жанна, которая спала в одной комнате с детьми очень пугалась, она незаметно выскальзывала за дверь и ждала, пока грозный архидьякон выйдет. Для молодой девушки служить в доме священника было особой мукой, работы оказалось много, днём ею понукали наглые кормилицы и пугал страшный горбун, ночью же не давал спать хозяин. Жаль, больше ей некуда было податься, с прошлого места она ушла, чтобы избежать приставаний хозяйского сынка, а сразу найти новое место не представлялось возможным, в Париже предложение рабочей силы всегда превышало спрос на неё. Оставалось только вздыхать, да молиться Богоматери, чтобы архидьякон поскорее покинул её комнатку.

***

      Клода Фролло же одолевали куда более мрачные мысли, он не мог понять, что делать с племянниками. Их окрестили Клодом, Жоанесом, Клодианом, Жанной и неожиданно Эсмеральдой.       — А почему цыганское имя? — не понял Жеан, который по случаю крестин, нарядился в чистую куртку.       — Неуч! — зашипел на брата архидьякон. — Эсмеральда — это драгоценный смарагд, упоминаемый в Писании, камень удивительной чистоты.       — Хорошо, хорошо, — поспешил согласиться Жеан, впрочем, он был рад, что детей пусть и как бастардов, но крестили. Как хороший отец он был счастлив обеспечить им место на небесах.       Хотя только внутренней заботой дело и ограничилось, школяр почти не появлялся, чтобы повидаться с детьми, но зато он прижатый к стенке братом поклялся больше не плодить бастардов. Клод Фролло пригрозил, что больше не примет под своё покровительство ни одного младенца и Жеан с готовностью кивнул. В самом деле, ему и самому не особо было радостно, что пришлось спасать собственных детей от участи брошенных подкидышей. Однако молодость брала своё и школяр продолжал резвиться с девицами, принимая при этом все возможные меры предосторожности.       

***

      Клод Фролло, глядя на младенцев, так невинно спящих в колыбели, не мог отделаться от мыслей, что жизнь его потерпела окончательный крах. Он не сумел похитить цыганку и остался с голодными племянниками на руках. Попытки получить философский камень также оканчивались неудачей, а должность архидьякона, по всей видимости, была вершиной его церковной карьеры. Епископ Луи де Бомон — этот цветущий аристократ, вряд ли соберётся в ближайшее будущее на тот свет, да и какие гарантии того, что после его смерти епископский престол достанется Клоду? Тоска и безысходность затопили душу, но даже в этой беспросветной тьме оставалось место для надежды. Пусть и бастарды, но эти дети были его плоть и кровь, что если он даст им образование и по мере сил поспособствует продвижению в жизни. Единственным способом преуспеть для них оставалась духовная карьера, мальчиков можно выучить в университете, где могут закрыть глаза на незаконнорождённое происхождение, если архидьякон обратится к нужным людям, а девочек можно было отдать в монастырь. Хотя сможет ли крошка Эсмеральда, пребывать в холодных стенах монастыря? О судьбе Жанны архидьякон так сильно не беспокоился, увы, он был предвзят.       Служанка Жанна, устав подпирать дверь спускалась на кухню, где её поджидал уже недремлющий Квазимодо. Что-то странное творилось с воспитанником архидьякона, с недавних пор он стал пристальней следить за чистотой платья и рук, расчёсывал рыжие похожие на проволоку волосы и старательно прятал кривые зубы за толстыми губами. Он знал, что девушка придёт на кухню, поэтому сидел здесь за столом при свете сальной свечи. Жанна ужасно боялась его и в особенности того, что звонарь всякий раз готовил для неё какой-то подарок. Это мог быть пряник, кусок ковриги или орехи. Жанна принимала это из опасений обидеть горбуна, но всякий раз настаивала, что он должен разделить с ней угощение. Квазимодо пыхтел, краснел, пытался что-то сказать, но замолкал и покорно ел свою долю. У Жанны было простое, но доброе лицо и мягкий нрав, она не сквернословила как кормилицы, а больше помалкивала и хорошо выполняла порученную работу. Пожалуй, её присутствие заменило звонарю любимые колокола.       

***

      В марте архидьякон, которого заботы несколько отдалили от его страсти, сделал пренеприятное открытие. Оказывается красавица-цыганка, необдуманно вышла замуж за бывшего ученика Клода Фролло, поэта Гренгуара. Конечно, узнав об этом, священник чуть не вытряс душу из Пьера, но вовремя сдержался и только процедил.       — Значит, вы не касались этой… девушки?       — Клянусь, нет! — Гренгуара весьма напугал натиск на его шею, неужели его учитель так заботится о нём, что буквально готов был убить за брак с цыганкой.       — Хорошо, — лицо архидьякона немного расслабилось. — Чем же вы живёте?       — Меня кормят мои зубы, — почти гордясь ответил поэт. — Они держат стул, за это нас одаривают парой медяков, которые я позже превращаю в ужин и бумагу, чтобы продолжать писать.       — А… ваша жена? — архидьякон сглотнул подступивший к горлу ком. — Она вас не кормит?       — Увы! У нас действует довольно неудобный принцип раздельного дохода, — поэт вздохнул. — Всё заработанное ею остаётся у неё, а всё заработанное мною у меня. Но иногда она со мной может поделиться куском колбасы.       Столь жалостливая история почему-то не тронула многодетного отца Клода, священник уже собрался отпустить Пьера, тем более упомянутая цыганка стояла поодаль и нетерпеливо посматривала в их сторону. Но тут новая мысль посетила голову священника:       — Вы выступаете в домах горожан? — спросил он, прикусив нижнюю губу, поэт как заворожённый смотрел на это.       — Да, моя жена иногда ходит плясать туда, а козочка показывать свои чудеса, меня обычно берут для охраны, — Гренгуар беспомощно развёл руками.       — У меня есть племянники, — неожиданно заговорил архидьякон. — Они ещё малы и находятся на моём попечении, но я возлагаю на них большие надежды.       — О! — только и ответил поэт, не понимая, куда клонится этот странный разговор.       — Вы же помните, что Аристотель высшим искусством полагал поэзию и музыку? — продолжил архидьякон, посмотрев в сторону цыганки.       — Я это прекрасно помню! — но не успел Гренгуар продолжить свою мысль, как священник его прервал.       — Ради блага моих племянников, для их гармоничного роста я предлагаю вам работу!       

***

      Эсмеральда бранила Пьера, который согласился выступать перед какими-то детьми.       — А вдруг нас обманут?       — Кто? Моя прелесть, этот человек уважаемый учёный и архидьякон Жозасский, такой не станет метать словеса впустую, — Пьер старался улыбаться. — Ну, что тебе стоит, часик потанцуем и почитаем стихи, за это нам обещано десять су!       Цыганка промолчала, ей всё равно не нравилась эта идея, но деньги и правда хорошие, тем более, кажется, парижанам начали наскучивать танцы. Этой публике всегда требовались всё новые и новые зрелища! В доме, куда их пригласили, оказалось довольно мило, на первом этаже артистов ожидали пять колыбелей, белокурая девушка в переднике, ужасающего вида горбун и тот полулысый монах, который не давал ей жить всю прошлую осень. Эсмеральда бросила на Пьера убийственный взгляд, тот сделал вид, что ничего не заметил. Девушка чувствовала себя ужасно глупо во время танца, дети её даже не видели, горбун пялился на служанку, а та стояла, опустив взгляд, хуже всего, что и Пьер поглядывал на эту девушку. Эсмеральда нахмурилась, но тут она встретилась взглядом с пылающим взором священника, и ей стало окончательно не по себе. Закончив танцы и уступив место Гренгуару с Джали, цыганка постаралась встать так, чтобы на неё не был направлен взгляд священника, но всё равно её не оставляло чувство, что он продолжает за ней следить. Пьер же принялся декламировать свои новейшие стихи, и пока племянники архидьякона лежали, пуская пузыри, поэт всё больше и больше распалял себя собственным сочинением. Жанна несколько раз встречалась взглядом с симпатичным сочинителем, но ей становилось только всё более неловко. Квазимодо между тем с гневом воззрился на самодовольного Гренгуара.       По дороге во Двор чудес, Эсмеральда решительно заявила:       — Я больше там выступать не буду!       — Не глупи, моя радость, — поэт чувствовал себя победителем и денежки в кармане, и с хорошенькой служанкой познакомился. — Более лёгких денег нам сложно вообразить.       — И всё равно… — она упрямо поджала губы. — Не нравится, мне этот священник!       — Отец Фролло? Можешь быть спокойна, он тебя не обидит, ты ведь под моей защитой, — самонадеянно заявил поэт, девушка промолчала.       Конечно же, они стали регулярно выступать в доме архидьякона. Происходило это всегда вечером, когда сытые и довольные младенцы были готовы благосклонно внимать музыке. Квазимодо, мучимый ревностью никак, не решался поговорить с Жанной, которая, как всегда держалась скромно. Гренгуар же с каждым днём читал всё более пламенные стихи и не стеснялся смущать честную девушку пристальными взглядами. У Эсмеральды тоже дела шли не лучше, она догадалась в отличие от беззаботного поэта, с какой целью его учитель приглашал их. И поначалу всё в душе красавицы восставало против притязаний на неё священника. Неужели он такой некрасивый и старый думает, что она захочет с ним быть? Эту мысль Эсмеральда сразу отмела, но подспудно ожидала признания и определённого рода предложения, которое почему-то не поступало. Сначала она страшилась, что однажды священник отведёт её в сторону и скажет, зачем всё затеял. Потом, когда она узнала, что одну из племянниц архидьякона зовут тоже Эсмеральда, то изумилась. В своём ли уме этот человек? Никто в Париже не мог толком произнести это имя, хотя стоит признать, что где-то в глубине души Эсмеральда почувствовала себя польщённой. Но вот уже приближалось лето, а священник только и делал, что с жадностью смотрел на неё, и всё! Цыганкой стало овладевать раздражение!       

***

      Гренгуар в последние дни весны резко изменил свой репертуар и вместо любовных сонетов выдавал торжественные стихи, более приличествующие церкви, чем скромному жилищу. Теперь он и не смотрел в сторону хорошенькой служанки, а она старалась незаметно выйти пока в доме были артисты. Объяснялось всё просто, у Пьера с Жанной случилось неудачное свидание. Девушка на него согласилась только потому, что как-то он подкараулил её возвращающуюся с рынка и принялся слёзно молить о свидании, она как могла отказывалась, наконец Гренгуар пригрозил, что утопится. Жанна испугалась угрозы, договорились, что они встретятся в ночи у ограды кладбища Невинных. Да, вот только стоило поэту попробовать заключить девушку в объятья и полезть с поцелуями, как он получил пощёчину. Гренгуар немало изумился, ему-то казалось, что всё закончится благополучно, а тут нежданное сопротивление. Жанна уже бежала от него прочь и поэт будучи в немалой степени философом спокойно пошёл своей дорогой, дома его ждала умница Джали, лучше милая козочка, чем стая таких вот ненадёжных девиц.       Жанна вернулась до прихода архидьякона, Квазимодо в это время с грустью сидел рядом с колыбельками, младенцы спали. Девушка подошла к нему и прижала его уродливую голову к своей груди, Квазимодо боялся пошевелиться. С тех пор Гренгуар перестал читать любовные стихи, а Квазимодо ревновать.       

***

      Десятого июня терпение Эсмеральды лопнуло, пока Гренгуар читал о том, что женское сердце неверно и темно, она приблизилась к архидьякону. Клод Фролло с немым вопросом на неё посмотрел.       — Могу ли я с вами поговорить? — Эсмеральда опустила взгляд.       Гренгуар был слишком увлечён тем, что клеймил неверных женщин, глухой Квазимодо задумчиво кивал на его слова. Младенцы о чём-то агукали и норовили перевернуться вместе с колыбелью, Жанна была занята тем, что следила за ними и почти не слушала Гренгуара. Джали уселась у ног поэта и казалось единственной, кто внимательно его слушал.       В это время архидьякон затеплил на тёмной кухне свечу и спросил у Эсмеральды:       — Ты что-то хотела?       — Я больше не буду здесь танцевать! — Эсмеральда воинственно скрестила руки на груди. Священник вздохнул.       — Я могу платить вам больше…       — Мне не деньги нужны! — она ощущала невиданную силу, а священник напротив как-то сгорбился и прятал взгляд.       — Хорошо, — ещё один вздох. — Я найду другую танцовщицу.       Вот это было подло! Эсмеральда знала, что другой такой плясуньи во всём Париже не сыскать! И если монах думал иначе, то он жестоко заблуждался, собственно об этом она и сказала ему в резких выражениях.       — Но ты ведь сама не хочешь танцевать? — удивился священник.       Эсмеральда замолчала, большие тёмные глаза смотрели обиженно и требовательно. Архидьякон всё ещё ничего не предпринимал, ни уговоров, ни угроз, ни посулов! Цыганка сама к нему шагнула.       — Вам нечего мне сказать? — спросила она неожиданно нежным голосом.       Конечно, ему было что сказать, времени с того памятного августовского полдня прошло преизрядно, у него на душе накопилось много слов: горьких, выстраданных, жгучих как перец и сладких как мёд. Только вот сейчас в эту минуту, язык сковала немота, как будто его уста оказались запечатаны соломоновой печатью. Эсмеральду, у которой колотилось сердце, охватило странное вдохновение и не успел архидьякон, уклониться, как она уже положила прекрасные руки ему на плечи и, поднявшись на цыпочки, запечатлела на помертвевших от ужаса устах простой поцелуй. Печать Соломона сломалась, архидьякон упал перед возлюбленной своей на колени и выдал тираду, которая сделала бы честь самому царю Давиду.       

***

      Через месяц Квазимодо и Жанна повенчались, а Эсмеральда переехала под кров священника. Пьер Гренгуар в очередной раз изумился женской слепоте: одна предпочла ему урода, другая старика! Но как истинный философ он сумел смириться и даже отвоевал себе право оставить Джали. Впрочем, уже осенью ему выплатили долгожданное вознаграждение за мистерию и Гренгуар с козой поселились в уютной квартирке.       Эсмеральда вырастила племянников Клода и их общих детей, именно её все почитали своей родной матерью. Жеан Фролло в законном браке наплодивший ещё детей, бастардов своих не забывал и время от времени навещал их. Клод Фролло немало изумился, когда его ровесник Луи де Бомон преставился в 1492 г. и новым епископом избрали бывшего архидьякона Жозасского. Это позволило пристроить детей младшего брата и своих собственных, а также достойно содержать обожаемую Эсмеральду. Спустя годы цыганка не могла ответить на вопрос, что её заставило тогда спровоцировать священника на признание, может быть желание восторжествовать над ним, а может быть и любовь, которая успела зародиться в ней в ту весну. Пришлось попрощаться с мечтами найти родителей, но главное, Эсмеральда обрела того защитника о котором мечтала с раннего детства. Она нашла защитника и большую семью.