Standing Between Two Walls

Когда оказываешься в мрачных джунглях, то невольно чувствуешь себя путешественником: не то, чтобы дальних земель, однако забредшим так далеко, в саму глубокую-глубокую древность, излучающуюся волнами от потрескавшихся каменных руин храма, вдалеке возвышающегося над зелёным, широким шатром. Христос ещё не родился. Бог не воззвал к Моисею из неопалимой купины. Мир не сотрясли завоеватели как Александр, Цезарь, Наполеон, Гитлер — никого из них не было. И в цепких, коротких, когтистых пальцах капо Беретта 92FS искажает иллюзию гротескным анахронизмом. — Non hai niente, — протягивает пистолет Бруно. Приказы дока бывают настолько абсурдными, что задумываешься — это от маразма или же гениальности, понятной только ему самому. Но факт остаётся фактом — «Вортекс» гарантирует абсолютную исполнительность. Вопрос только в том, как её интерпретировать. И Пинстрайп, подобно бухгалтеру, ищущему дырки в налоговом законодательстве, по-своему обходит наказы дона докторов. Ему запретили вооружаться, однако Бруно-то — нет. 217 миллиметров ледяного алюминия ложится в руку килограммом горделивого злорадства. Изящный итальянский «кольт», ведь по органам и габаритам Беретта наиболее близка к этому изделию: калибр - 9*19 мм «Парабеллум», 65 тонких, искусных деталей; энергичная отдача при коротком ходе ствола, двухрядный магазин ёмкостью в 15 патронов. Мафиозо вскрывает, чтобы убедиться, что он полон. На его предтечи охотились дикие кошки, сумчатые волки, лисы, динго, совы, вонзающие острые когти и клыки-ножи в беззащитное тельце, даже ночной образ жизни не спасал от участи стать обедом. Но теперь Пинстрайп вооруженный получеловек на вершине пищевой цепи. — Doc mi hai imposto un embargo sulle armi. — Дерзко-снисходительно улыбается дон, покрутив пистолетом, потешаясь. — La sua inesperienza con certi trucchi criminali a volte è divertente. Evidentemente non aveva contato sulla mossa del nostro cavaliere. — Sì, e noi marciamo come cavalli verso una severa punizione, — саркастически констатирует факт бурый потору, скрестив руки и пнув камешек, вставший на пути. — Era, come diceva lui, per ripulire la mia memoria in modo che ricordassi qual il mio posto, — холодно роняет Пинстрайп, вскинув руку с пистолетом. — Il vostro posto è a capo della famiglia, — жёстко бросает капо, — non ai piedi del pensionato come un cane. Авторитет Пинстрайпа никогда не оспаривался. Вряд ли имело место быть влияние Вортекса, но всё же дон следовал своим законам власти: сорок восемь заповедей личной библии владычества. Частично он позаимствовал у своих альтернативных личностей, остальное выточилось собственным опытом. Однако фундамент собственной крепости власти — это не быть ненавистным народом своего королевства. Сколько не строй казематов — это тебя не спасёт, когда твою крепость подожгут изнутри пламенем ненависти. Сторонний наблюдатель может подумать, что капо испытывает ненависть к своему дону вызывающим поведением, когда не заглядывает ему в рот, и не боится, наоборот, не тушуется говорить правду в глаза, насколько не приятной она ни была. Они могут спорить до хрипоты, ссориться, но тем не менее, в пылу всех этих ссор Пинстрайп отчётливо понимает, что… привязан к нему. Порой казалось, что Бруно ему — всё равно что старший брат и… случись с ним что-то — Бруно в лепёшку разобьётся для того, чтоб вытащить его из передряги. И — что бы между ними ни творилось — Пинстрайп его тоже. — Il doc pensa che io sia il suo segugio. — Мафиозо в красном костюме цедит через стиснутые клыки, кажется, он на грани того, чтобы зарычать, как самая настоящая псина. — E non lo nasconde nemmeno! Certo, che senso ha inchinarsi a qualcuno su cui si ha un potere sfrenato e impunito? Troppo onore! Пинстрайпа берёт брезгливая оторопь от воспоминания поцелуя нафталиновой, шершавой, костлявой руки. Он сделал это добровольно лишь в первый раз — надо было думать тогда; что уже сделаешь, если тогда думать было невозможно вовсе? Однако Нео очевидно вошёл во вкус, с беспардонной издёвкой суя руку прямо в лицо телохранителя. В нём рождается гнев, способный сорвать разум в штопор — сейчас это нетрудно, есть что вспомнить, — но не даёт ему разрастаться, будто держит в сжатой ладони. — Ti sta allenando, — неуместно назидательным тоном заговаривает капо, — alleno i miei combattenti con il pugno di ferro, ma con un guanto di velluto. Saggiamente? Пинстрайп не понимает, к чему эти внезапные назидания про муштру, и эта неясность лишь подтапливает гнев. Он слишком сконцентрирован на том, чтобы сдержать его, и лишь невнимательно кивает. — Ho questo ragazzino... Slim, — так, это назидание становите всё страннее, — come un verme, ma testardo come un asino. Alcuni degli altri ragazzi si possono spingere, ma questo ...è, tipo, un po' cauto. Pensavo che sarebbe stato mangiato a morte. Devo addestrarlo. — Cosa vuoi dire? — раздраженно выдыхает Пинстрайп. — Tu sei... — в голове начинают крутиться шестерёнки. — Sono un cauto?! — Se foste stato cauto, non saremmo qui, — давит ироничную усмешку потору. — E non ho finito. Così, l'ho allenato con il pugno di ferro come tutti gli altri, ma sul «campo» mi guardava ancora e mi guardava negli occhi come a dire «Non sto sbagliando?». In quel momento mi resi conto che stavo esagerando. Ho dovuto indossare un guanto di velluto e prendere un po' di contenimento.... Пинстрайп никогда не считал себя осторожным и слабым, к которому требуется особое отношение, но последние слова капо вгрызаются в мозг зацепкой мысли, которая долго варилась в нём в попытках обрести чёткую форму, и, наконец, оформилась: — Il doc mi sta facendo crollare. Внутри воцаряется бесцветная пустота. Бруно выразительно буравит немигающим рыбьим глазом дона — он не выглядит удивленным его озарением. Ведь это так логично, чёрт подери, и так издевательски просто. Но закружившись в вихре рабочих, семейных будней и расследований, у него не было минуты покоя, чтобы это как следует обдумать — его ум постоянно отвлекался на внешние импульсы. Вероятно, сумасшедший график тоже уже в какой-то мере изощренная попытка сломать его. — Come si addestra un cane a conoscere il suo posto? — Снова этот назидательный тон. — È rotto. Doc ha cercato di trasformarti in uno schizofrenico mettendoti tre uomini in testa, ma non riesce a prenderti. Quindi usa la frusta. Что Пинстрепелли натворил в прошлом, что понадобилось стереть его личность, а пустоту заполнить тремя киногероями, превратив жизнь в тройной фарс? Разум остальных мафиозо пострадал куда меньше — в них загрузили лишь по одной личности. Выходит, в прошлом Пинстрипелли серьезно напортачил. Хотя в понимании дока достаточно надавить косяка, чтобы отправить в увлекательный уикенд по джунглям. Пинстрайп задумчиво смотрит на пистолет, и вдруг понимает, что ему стало легче. Внезапно и ощутимо. Парадоксально, учитывая тягостную правду, но вместе с тем, картина стала полной и ясной, а значит управляемой — и тяготит уже не так сильно. Поймав себя на неосознании, Пинстрайп зло вонзает ногти в рукоять и тихонько шипит. Он уже не пацан, конечно, и прекрасно должен понимать, что происходит. И не позволит этому ни на что повлиять. — Può continuare a pensare che io sia il suo cane, — с примирительно-снисходительной насмешкой отвечает потору в красном, театрально вскинув руки, а затем с оружейно подчёркнутой угрозой. — Ma si metterà in testa, come il suo nome, che ho i denti. — Prendete la salsa barbecue piccante, — подхватывает Бруно, злобно потешаясь, — per sicurezza. Капо, в отличие от Пинстрайпа, никогда не брезговал вонзить частокол клыков в плоть, гордо расхаживая с капающей из пасти кровью, точно волк после свежей добычи. Потору в красном, разумеется, говорил это в фигуральном смысле. — È il tuo modo di dire «alza il riscaldamento»? — подозрительно выгибает бровь Пинстрайп с ироничной усмешкой. — Prendila come vuoi, — с злобной усмешкой отвечает капо с тем значением, на какое только способен. — Lo prendo così, — усмехается Пинстрайп. — Preferisco carni più fresche e raffinate. Потору в красном сжимает пальцы в кулак и подносит руку к губам, поцеловав кончики пальцев, и расправив их в воздухе. — Posatore, — фыркает капо. Пинстрайп слышал, что имеет репутацию сноба в замке, но искренне не считает себя таковым: — Non sono un posatore. Sono una mezza persona selettiva. — Дон поправляет воротник, придав себе более грациозный вид; насколько это было возможно для деликатной ткани, пережившей влажный ужас. — Soprattutto quando si tratta di cibo. Domani, appena usciti di qui, farò cucinare a Lou un capolavoro. Immaginate un pezzo di filetto di manzo imbevuto di una salsa di senape al miele paragonabile per squisita dolcezza a uno scotch da collezione... На лице Пинстрайпа растапливается блаженство. Когда он ещё помешался в человеческую руку — его лучшим деликатесом были жуки. Однако практически двухметровый организм требует больше калорий и питательных веществ, как и гурманских изыск, чего греха таить. И мясо насыщает, ублажает и придает сил. Всё, что ему сейчас нужно. И не только ему. — Accelerare il motore, — басит Бруно, водрузив на плечо рюкзак и ускорившись, будто деликатес уже ждёт за соседним деревом, — posatore. Пинстрайп потешно ухмыляется и предварительно прячет Беретту в глубь пиджака в подмышке, следуя за капо. Они высадились на вулканической части острова в пешей доступности от шахты, насколько это возможно. Обогнув на судне поселение туземцев, им остаётся пройти пару десятков метров зарослей и выйти к руинам древнего храма, напичканного рептилиями, пауками, летучими мышами и смертоносными ловушками. Что иронично, поживиться там нечем — Кортекс и Брио давно его обчистили. Разумеется, сами-то они и носа не сунут в джунгли и поручили всю грязную работу мафии. Индиане Джонсу здесь не на что было бы охотиться. Ведь каждый сантиметр храма изучен вдоль и поперёк. Остатки былой цивилизации разбросаны по всему острову — когда-то здесь был каменный, величественный город, от которого остались руины с причудливыми, витиеватыми узорами мифологических и религиозных росписей, напоминающих жуткие абстрактные то ли человеческие, то ли звериные морды, испещренными красными, желтыми и синими перьями. Подобные гротескные образы заметишь и на деревянных высоченных тотемах местных племенных поселений. Это, пожалуй, единственное доказательство преемственности поколений. Уничтожило ли цивилизацию запустение из-за их разгильдяйства, натиск завистливых дикарей или же вовсе вулкана? Это очередная загадка непостижимого мира. Сумраки густеют, как и воздух затвердевает от озона и петрикора. Ветер доносит запах моря, оседающего в ноздрях малейшими частицами соли, красочных цветов, смолы и влажной травы, крики птиц и грома. В январе дождь подобен тёплому, мягкому потоку, но в начале сентября ожидаешь душ Шарко. И второй гром, сотрясший джунгли, будто разверзает в небесах бурлящую бездну, с которой льёт бушующая волна, затапливающая мир потоками ледяной воды. Она разжижает укладку, скукоживает деликатную камвольную шерсть костюма и топит оксфорды в размокших зыбучих песках. Влажные пряди прилипают к лицу — от сильнейшего дождя не помогает даже укрытие под листами пальм, сотрясающихся от неукротимого потока. Мир содрогается от интенсивного ритма джунглей и неистовой потрескивающей энергии природы. Ливень нещадно хлещет влажную землю. Они двигаются по выкошенной тропе между зарослями, то и дело оглядываясь по сторонам; каждый их шаг сопровождается всплеском брызг. Бруно впереди с вытянутым охотничьим ножом в руке и идёт достаточно быстро, поражая своей выносливостью. На доне кожаные оксфорды, которые совершенно не подходят для долгих пеших походов — идти по джунглям в такой обуви ужасное мучение, но он не жалуется и не сбавляет шаг. Пинстрайп ощущает холодные струйки на лице, шее, руках. Холод просачивается в лёгкие. Дождь бьёт по ушам и глазам, заливая обзор. Но несмотря на всё это, дона захлёстывает оглушительный восторг. Эта была ещё одна загадка, но уже его внутренней природы — бури будоражат его; воцарение совершенного воинственного хаоса заставляет его кровь гореть и кипеть. Небо становится темнее. Надвигается ночь, а в джунглях ночью царит такой мрак, что опасно двигаться. Но это ещё не самое жуткое. Дождь затапливает запахи, следы и шумы — значит они не смогут учуять хищников, притаившихся в зарослях. И одному бедолаге уже не повезло. Они набредают на длинноносого потору под вересковым кустарником: морда тонет в лужице, конечности скрючены. Странная карикатура на живое существо, безжизненное и пустое — чучело, выдолбленное из ваты. Пинстрайп приседает рядом с ним и не может не задаться вопросом, как бы это выглядело на его месте. Что это, должно, было быть за существование: потору был бы одиночкой, живущим в холостяцкой норе, который вылезал, чтобы пожрать и спариться, и зарывался обратно, подобно папашке, свалившему за сигаретами (а ведь он даже курить бы не мог!). Ел, спал и размножался. Никаких забот, никакой ответственности. И какой-нибудь хищник прервал бы его жалкую жизнь. Слабые царапины разлиновывают шкуру трупа, указывая на то, что потору был либо в борьбе, либо в погоне перед гибелью. Морда застыла в вечной гримасе, а глаза-бусинки широко открыты и не мигают. — I lupi o i diavoli verranno a prendere la sua anima. — Бруно кладёт грузную руку и басит в ухо, будто вторит его мыслям, а затем оглядывается и назидает. — Tutti i predatori sono fedeli ai loro percorsi, è meglio allontanarsi da loro. Пинстрайп не стал более задерживаться — погода и обстановка не особо располагают к философским мыслям о жизни и смерти. Ливень всё еще хлещет, делая землю грязной и скользкой. Темнота джунглей усиливает общее напряжение, а слабые звуки обитателей создают покалывающее ощущение, что за ними постоянно наблюдают. — I diavoli della Tasmania non sono più grandi di un cane, — продолжает Бруно, выставив перед собой руки, точно держит невидимую буханку хлеба; собака — гвоздь вечерней программы, — e hanno la mentalità di un cane: è più facile mangiare carogne che attaccare bottone. Ma se cambiano idea, combattono fino alla morte. — Non sono all'altezza dei cinghiali, — парирует Пинстрайп, пытаясь перекричать дождь; его берёт оторопь от воспоминаний о встрече с этими клыкастыми тварями, — i cinghiali sono pericolosi perché sono intelligenti. Camminano in branco e hanno un capo. — Ecco la mafia dei cinghiali per noi! — капо с вызовов ударяет себя в грудь. Пинстрайп смеется неконтролируемо и почти по-животному, его смешки резонируют глубоко в груди. Каскад смеха, который подхватывает Бруно. Их хохот эхом разносится по ночи, будто два диких зверя разделяют охоту, добавляя сюрреалистичности атмосфере. Смех медленно растворяется в ночном воздухе, сливаясь со звуками джунглей и дождя. В то же время на расстоянии всё ещё слышен случайный шорох животного или птицы, усиливающий общее ощущение таинственности и напряжения. По мере того как они продолжают своё путешествие по дикой местности, все звуки постепенно затихают. — Non sono nostri concorrenti, — в его голосе сквозит насмешка, — non sono abbastanza intelligenti da metterci fuori attività: tutti i loro vantaggi si sono concentrati sulle dimensioni e sulla forza. Quindi se la fortuna ci rema contro... Li affronteremo nel modo in cui la mafia ha sempre affrontato le cose. — Modo bagnato, — подытожил Бруно, ухмыляясь. Пинстрайп кивнул. Признаться, он не разделяет энтузиазма капо, ведь охота в числе хобби..., ладно, начнём с того, если бы у дона, вообще, было бы время на хобби, то зверобой плёлся бы где-то в конце списка. Он догадывается, что другие находят в этом зашкаливающее удовольствие от сочетания антицивилизационных эмоций из нестесненной агрессии, превосходства и доли садизма. Подобный особый подъем чувств вызывает в нём охота на крупную и дорогую дичь. И речь не о зверях. К слову, звери на их пути пока не попадались, как и насекомые, которых придавил дождь. Джунгли богаты на неприятности, и Пинстрайп учится остерегаться их. Особенно различных видов насекомых, которые с превеликим удовольствием ужалят вас. Самые невыносимые среди них — огненные муравьи, живущие на деревьях. Если ненароком заденете ветку, то, считайте, подписались на экзекуцию: муравьи армией нападут на нас, забираясь под воротники и рукава, даже в штаны не забудут заползти. После их укусов кожа горит, как после ожога. И перед лицом беспощадной угрозы первой мыслью Пинстрайпа было погрузиться в реку, надеясь остыть и утопить их, однако боль всё равно была дикой. У природы определенно изощренное чувство чёрного юмора. Помимо огненных муравьев вас терроризируют гигантские пчелы и москиты. Так что не забудьте таблетки от малярии. Но на этом ваши мучения не закончатся, потому что природа создала куцый аналог Дракулы — пиявок. Если пиявку вовремя не вынуть, она раздуется, и тогда придется тянуть ее крайне аккуратно: булавкой подцепить головку, которая сидит под кожей, иначе есть риск получить заражение. Всё ещё не забываете про малярию или ещё какие-то местные болезни. Как они ещё не выкосили селения — очередная загадка. Сами подумаете, ливень и неудобная обувь теперь не кажутся такой уж скверной перспективой, не так ли? Дождь пляшет по их шерсти, по мокрой одежде; струи дождя бегут с кончика носа, с ушей, пальцев, колен; из каждой поры сочится вода. Дождь бьёт по ушам и глазам, заливая обзор. Им остаётся взобраться по холмистому, скользкому склону, чтобы пройти к храму, что только усложняет задачу. Хоть они уже преодолели приличное расстояние, всё же каждый их шаг — борьба с истощением и переохлаждением. И... ...Звериное чутьё поднимается и лихорадочно осматривается, абсолютно дезориентированное в утопшем пространстве. Человеческий разум пытается остудить и очистить голову от неуместного, животного страха. Но даже никого не замечая, организм выплёвывает адреналин стягивать мышцы тугим узлом. Пинстрайп замирает и вглядывается в взбирающегося потору. Даже по его спине дон видит, что тот напрягся и по-хищнически подобрался. Значит... ему не показалось. Чёрт, теперь Пинстрайп чувствует себя не главный героем криминальной драмы, а злополучным героем фильма ужасов. Превосходно! Вы любите фильмы ужасов? Отлично, с вас пять баксов и усаживаетесь в последнем ряду, бросая вызов своим кошмарам, доказывая, что вам не страшно. Вам же весело, вам же доставляет это зашкаливающее удовольствие! Но именно здесь твёрдый фундамент нормальности под ногами даст трещину, поскольку это очень особенный сорт веселья. Вы развлекаетесь оттого, что другим людям угрожает опасность, а иногда даже убивает их. Вероятно, вы даже ощутите удовлетворение своего внутреннего линчевателя, который в средние века со всех ног бежал потаращиться на казнь, ведь опасные, антицивилизационные эмоции никуда не деваются и их необходимо выплеснуть. Теперь фильмы ужасов выполняют эту грязную работу. Бруно оборачивается и всем видом даёт понять, что их ожидает грязная работа. И через долю секунды Пинстрайп убеждается, поднимая взгляд на вершину холма и сталкиваясь со свирепостью, могущественностью, массивностью... с пугающей дикостью, утоплённой в чернильных глубинах выпученных глаз, вперившихся в потору. Пинстрайп замер, ощутив ток, оттого как резко вздыбилась мокрая шерсть, а уши прижались к затылку; кожа на его пасти начала туго стягиваться в оскал, но он подавил первобытную демонстрацию угрозы. Бруно, как матёрый охотник с достоинством держался, медленно отходя в правую сторону от первобытной угрозы; его ботинки утопали в размокшей грязи, а следы тут же затапливались ливнем. Имело ли это смысл перед табуном копыт-кувалд, мощных клыков и тарана из хрящевой ткани, выстроившихся за их громоздким полководцем? Этот мощный, рыкающий сонм бессилен в полуслепоте, если успеть отойти на достаточно далекое расстояние. Но...но! Разносится оглушительное горловое рычание, за которым следует низкий рокочущий гул стада. Пронзительный звук, забрасывающий экстремальную дозу адреналина в кровь; сердцебиение бухает в ушах, как... как удар бессознательного в дверь разума! Знакомая темнота стягивает разум, как предвестник разрушения конструкта сознания, но Пинстрайп со всех сил старается держаться себя в ру- Вспышка! Хлоп! Автоматная пальба, гарь, порох и дым от разнесенной двери подствольным гранатометом затапливают чёрный мраморный кабинет; и если заглянуть глубже, в его тёмные уголки, то заметишь все опасные вещи вокруг себя, которые могут привести к смерти в считанные секунды. Всё тело пульсирует, как одно гигантское сердце, пока давление нарастает, а каждый сантиметр кожи горит; он задыхается: в ноздри будто затолкали горелку и хорошенько поддали огоньку — coño, он перебрал с кокаином! Вот, эта чёртова белая горка валяется на дубовом столе за его спиной. Там такой бардак, что его не допитый виски опрокинулся и смешался с грудами налички и годовым запасом белого дерьма — верно, он переехал в штаты не за тем, чтобы гнуть хребтину. Но куда больший бедлам устроили эти хрены Со̀сы, вторгающиеся в его Империю... дворец.... его кабинет! Эти cucarachas не ровня Тони Монтане! У него звенит в ушах от ударной дозы и зашкаливающего гнева. Со̀са угрожал не наёбывать его. То, что Антонио не проявил себя как ублюдок, не убив «заказанного», потому что в его машину сели жена и дети — достаточно, чтобы Алекс посчитал, что его наебали. — Ок'ей, Со̀са, хотч'еш' выебат' меня?! Ты поебёш'ся с лут'чшим! Толпа рванула на него несущимся товарным поездом! Их уродливые, дрянные морды уже близко! Он мгновенно достаёт пистолет из пиджака, и раздаётся оглушительный выстрел! Хлоп! Человеческий оскал размазывается в кинжалы-клыки, а уродливые широкие носы в массивное рыло. Пинстрайп промаргивается и экстренно калибрирует нормальность! Он отскакивает в влево в самый последний момент перед тем, как безжалостный таран клыков был близок пронзить его тело. Мафиозо падает на мокрую, зыбучую грязь, облепившую лицо и глаза, и перекатывается вниз. Мир кружится, пока его мозг сотрясается в черепе; земля под ним дрожит от грохота не менее восьмидесяти кувалд в унисон его учащенного сердцебиения. Он предпринимает попытку остановиться, но каткая подошва скользит по грязи, и ему удаётся сгруппироваться лишь с третьего раза. Смахнув слякоть с лица, он рывком вскакивает, дав себе пару секунду на то, чтобы джунгли перестали вращаться; и сердце мгновенно пропускает удар, когда в голове проносится — пистолет? Где пистолет?! Воздух сотрясают выстрелы: Бруно, потерявший при бегстве рюкзак, успел вскочить на ближайшее дерево и стреляет по чёртовым свиньям, закольцевавших его. Безжалостные монстры подкапывают корни пальмы в жажде отведать потору, а испугавшиеся понеслись на другого. Ругнувшись, Пинстрайп рывком летит на вершину склона, точно распрямившаяся пружина — твёрдые полузвериные мышцы, раскаленные адреналином, толкают его к выживанию. Но оксфорды предают каткой подошвой — накат-профилактика бессильна перед грязью джунглей — и влагоёмкая почва резко ускользает из под его ног. Вепри всё ближе, их грозная аура трещит вокруг него, как электрический заряд. Вспышка молнии на секунду превращает джунгли в монохромную сцену ужасов, но взглядом мафиозо выхватывает алюминиевый блеск в грязи в жалком метре от него, он вытягивает руку — еще чуть-чуть! — ловит рукоять меж пальцев, выскальзывает, и он снова ловит. Резко встряхивает, сливая воду, и снимает с предохранителя. Пинстрайп успевает только перевернуться на спину, как его встречает хищная вспышка сверкающих клыков, несущаяся к нему с неестественной скоростью. Пуля разносит рыло в клочья взрывной волной — кровь и мясо разлетаются. Он чувствует, как его сердце бешено колотится в груди; прилив адреналина заставляет его чувствовать возбуждение и ужас одновременно. Его шерсть и одежда напитываются кровью, а воздух — пьянящей смесью пороха и запекшейся крови. Громоздкая туша падает на него, как булыжник- Хлоп! Жирный maricon замертво падает на него — coño, этот жиртрест вытянул из Тони весь воздух! Задыхаясь, Монтана остаётся практически ни с чем, всасывая лишь тонкую струйку воздуха. Его лёгкие горят, голова раскалывается, а каждый изнуряющий удар сердца разгоняет кровь с недостаточным содержанием кислорода по всему телу. Он выгибается и бьётся ногами, выбираясь из-под трупа. На поверхности его ожидают остальные maricones в грязных сапогах, готовые втоптать его в ледяной мраморный пол. Не на того напали! — Я — Тони Монтана! Залупиш'ся на м'еня — залупиш'ся на того, кого крут'че нет! Нужно быть идиотом, чтобы не бояться его — самого известного наркобарона в Майами. Кубинский изгнанник с прошлым, которое еще опаснее и мрачнее, чем кажется, с собственной наркоимперией, которая простирает свои руки по территории США. Нужно быть идиотом, чтобы вторгнуться на его территорию, даже не зная, кто восседает на троне. Говорят, что кокаин опасен для всех... но для него — это источник силы! Он становится самым опасным гангстером; и нужно быть кретином, чтобы идти против кого-то, как Тони Монтана. Он вытягивает пистолет из под жиртреста и начинает палить по ним. — Гор-рите в аду, porcino! Падающие maricones визжат, как настоящие пороси. Омерзительный верезжащий скрежет, свербящий уши, продираясь до воспаленного мозга. Пол становится тёмным и мокрым. Тони Монтана не сдохнет... не сегодня! Не так! Порция кислорода, смешанная с гарью и медью, проносится в мозгу; ещё один выстрел — ещё одна доза стимуляции, заставившая его взлетать по спирали все выше и выше к головокружительному, незаконному удовольствию. Залп! Тело падает. Хлоп! Всё онемевшее, разгоряченное тело Пинстрайпа покалывает, а голова пересыхает, оставляя его обескураженным и дезориентированным. Он запускает руку в волосы и туго сжимает — разум бьются в конвульсии в попытках понять ситуацию. Мафиозо ещё никогда не нырял безумными, отбивающими память, рывками в фильмы в своей голове. И это чертовски скверный, должно быть, признак. Он сминает в кулаке потрепанный галстук и рывком сдирает с себя в жажде глотка воздуха. Мафиозо опускает расфокусированный взгляд на разодранный, запачканный кровью костюм. Внезапно понимает, что не может вспомнить, когда в последний раз видел свой костюм настолько красным. Он лихорадочно озирается на кольцо трупов вокруг себя — это... это он так? Пин... совершенно не помнит, как это сделал... это... был не он! Но... тогда... а где-?! Его разум набухает смятением и ужасом, когда он пытается осмыслить кровавую бойню и придать всему смысл. Пинстрайп резко поднимает голову, что, кажется, даже мозг в черепе взболтнулся, и тихонько шипит, давя пальцами на висок. Вместо товарища по несчастью, дон застаёт лишь поваленное дерево, а остатки стада разбредаются по тропе, пуганно визжа. Наступает тишина, такая глубокая, что потору слышит, точно в стеклянной клетке, как лихорадочно бьётся сердце; слышит отдаленный скользкий топот копыт. Но вы, наслаждаясь фильмом ужасов на последнем ряду, заплатили же не за то, что бы гангстер так легко отделался, так ведь? Вы же хотите выплеснуть свои опасные эмоции — открыть клетку цивилизационного рассудка и накормить сырым мясом внутренних аллигаторов... Морозная волна по телу остро вздыбливает его шерсть. Ухо улавливает тончайшие колебания угрозы. Он оборачивается и застаёт притаившееся чудовище. Его глаза-прожекторы мигают. Пасть раскрывается и издает ворчание, точно извержение вулкана. Оно поворачивает голову из стороны в сторону, словно ищет звук, канувший в ливень. Оно вглядывается в получеловека. Из пасти снова раздаётся пробирающий рокот. Вдруг зрачки запылали. Оно вздыбилось, колотя землю, и ринулось на убийцу с выражением ярости и муки в чёрных глаза. Пинстрайп знает, что ему не убежать, и занимает оборонительную позицию, готовясь встретиться с монстром лицом к лицу, насколько это в его силах. Это момент жизни или смерти, и навыки выживания будут доведены до предела. Укус ледяного алюминия заостряет его внимание. Он выставляет пистолет перед собой — прицел — вдох — выстрел! Воздух сотрясает пробирающий рёв. Вепрь яростно мотает головой, разбрызгивая кровь, сочащейся из лопнувшего глаза. И боль лишь ещё больше подстёгивает его гнев! Мафиозо давит на спусковой крючок — из ствола не выходит ничего, кроме пустого щелчка! Конечности обожгло холодом, и они затряслись. Зрение вновь подводит, по краям наползают черные паутинки. Со всех сторон нахлынывает давление и жар. Туда-сюда, туда-сюда, эти чудовищные колебания держат его на пороге бессознательности. Вспышка мысли жалит разум: «Тони Монтана не сдохнет... не сегодня! Не так!» Нет! Пинстрайп Потору будет жить! Он успевает только сфокусировано посмотреть вперёд, как его встречают массивное рыло и бугристые мышцы. Боль взрывается в его теле, когда он падает на землю камнем. Его рот наполняется терпкой медью. Чудовище перед ним вращается, и он улавливает лишь хищническое сверкание клыков. Во второй раз удар был сильнее, и из потору вырывается отрывистый крик. Отчаянная ярость бурлит в его груди, жаркая и воспалённая. Ужас бьёт изнутри новыми и новыми волнами. Вепрь жаждет стереть в порошок жалкое белковое млекопитающее. Получеловек против вепря — примитивное копье перед лицом АК-47! И все же... всё же копьё! Чернильная глубина уцелевшего глаза поглощает его. Заключительный кошмар! Фильмы ужасов взывает к худшим проявлениям — высвобождает патологии, самые базовые инстинкты, делает явью самые отвратительные фантазии… и это происходит в подобающей темноте... ...Пинстрайп больше не понимает кто он... и что он... но его тело... его естество — знает! ...Кожа на пасти стягивается в оскал и он... не сопротивляется. Дверца клетки цивилизационного лихорадочного рассудка поднимается... внутренние первобытные аллигаторы, плавающие в подземных водах бессознательного, обнажают частокол зубов... Сердце бьётся, как бешеное, будто хочет пробить грудную клетку и разорвать лёгкие. Первобытный коктейль из адреналина и страха перерастает в истерическую силу. С гневным рыком полузверь бросается, со всей силой сжимая челюсти на жёсткой плоти, пока его клыки не соприкасаются с ярёмной веной, и кровь вмиг затапливает его рот, как и чистая, ничем не замутненная ярость и жажда уничтожить. Яростный визг вепря перерастает в хриплый, судорожный вой. Полузверь усиливает натиск, натягивая мышцы, точно лук, в борьбе за господство. Он захлёбывается — терпко-медная мокрота жалит горло и вытекает из пасти. Вепрь отчаянно хватается за жизнь, забившись в конвульсиях — он бешено мечется на остатках адреналина, и ему удаётся сбросить клыки со своей шеи. Поток крови тут же вырывается на свободу, извергаясь, как фонтан, из его разорванной артерии. Она брызгает на ошеломленное лицо полузверя, сотрясающегося от кашля и убойной дозы адреналина. Снова оглушительный визг, режущий уши, точно вепря самого режут. Пинстрайп зацепляет помутневшим зрением руки Бруно, вонзившего нож в толстую кабанью шею по самую рукоятку, пока его костяшки не соприкоснулись с плотью. Пронзительный визг кабана постепенно затихает, переходя в предсмертный стон, за которым следует последнее громкое фырканье, когда он обрушивается на массивный бок, поднимая волну брызг и грязи. Тело содрогается и замирает. Взглянув в чудовищную чернильную глубину, можно взглянуть прямо в ад, заставив всех отступить в страхе. За исключением мафиози. Фантомный оглушительный визг всё ещё накручивает слух до предела, похожий на измученные крики грешника после смерти. В то же время в отдаленной темноте джунглей начинают возникать другие звуки — крики ночных птиц, шуршание змей и других животных — и сливаться воедино в таинственную гармонию, наполняющую ночь. Бруно спокойно вытирает нож и убирает его в ножны. Его рука тверда и точна. Пинстрайп не может не быть впечатлённым его спокойствием, расчётливостью, практически хирургической точностью. Бруно пронзительно смотрит сверху вниз на Пинстрайпа, будто изучает его...будто пытается раскрыть правду, стоящую за шоу дона, пробиваясь сквозь завесу хаоса и анархии, затуманивающую его разум. Будто пытается узнавать. Дождь тарабанит ритуальный марш, начисто смывая сцену фильма ужасов. Лужа крови пропитывает грязь — аллигаторы накормлены, и Пинстрайп снова спускает их вниз, к подземной реке. Обессиленный полузверь падает навзничь. Земля морозная и раскисшая, но для сцены сойдёт — он великолепно отыграл свои роли. Занавес. Головокружительная тьма накрывает полузверя волнами. Каждый прилив уносит его всё дальше в опасные воды, где море становится всё глубже, а ноги уже не могут коснуться земли. Его лихорадочное сознание перемещается вниз, в новые, непревзойденные бездны. Всё отдаляется. И затем, в ослепительной вспышке белого, больше не было боли. Больше не было… ничего.