Во все тяжкие

Стэнфорд не всегда был плохим человеком. Возможно, когда-то он даже был хорошим. Когда-то давно. Настолько, что и вспомнить уже не получается. Изначально, он и представить себе не мог, что способен пойти на такое. Он – профессор химии и физики, двадцать лет добросовестно отработавший в университете и ни разу не дававший полиции повода для сомнений – варит на продажу мет? Если бы кто-нибудь сказал ему это раньше, он не смог бы даже рассмеяться. Потому что был слишком слаб для этого. Слаб и труслив. Полжизни Форд провёл, засунув голову в песок и боясь даже слова лишнего сказать. В будние дни он учил детей, по выходным навещал племянников и устраивал небольшие посиделки с братом. Обычная жизнь обычного человека. Куча работы, серые будни… А потом у него нашли рак лёгких. И это при том, что к сигаретам он никогда не прикасался. Врачи пророчили ему год, если повезёт – два. Тогда он и сломался. Что-то необратимо треснуло внутри него. Влачить своё жалкое, блеклое существование уже и не хотелось. Не хотелось горбатиться в универе, отдавая последние честно заработанные гроши племянникам-сиротам и пьянице брату, едва сводящему концы с концами. Боже… Теперь эта жизнь казалась бессмысленной. Такой же бессмысленной, как и сотни миллионов других. – Йо, шестопал! В тот момент высшей беспомощности и отчаяния в его жизнь безумным ураганом ворвался бывший студент – Билл Сайфер. Безнадёжный наркоман, начавший употреблять после выпуска из детдома и продолживший свою карьеру в университете. А ведь у Форда были на него большие надежды. Билл ведь все пять лет обучения был круглым отличником, без единой отметки "4" в зачётке, и тут такое… За то время, что они не виделись, Билл изменился до неузнаваемости, будто стал совершенно другим человеком. Теперь он был резким, дёрганным, сутулившимся. На лице огромные тени, по телу чёрные синяки, а глаза красные от лопнувших капиляров. Его сузившиеся зрачки беспорядочно бегали по сторонам, а на редкость светлые и яркие когда-то волосы спутались и висели на голове твёрдыми сосульками. Стэнфорд встретил его по дороге с работы, когда Сайфер сбегал с места преступления. Заметил мельком, когда тот перелезал через забор из дома, в котором обнаружили нарколабораторию. Пообщавшись с полицией в качестве понятого, Форд выяснил, что Билл за последний год стал крайне популярен в узких кругах как безликий "Капитан варщик". Говорить, что он видел этого человека и знает, как его зовут, Пайнс не стал. В его голове уже созрел план. Как обеспечить несовершеннолетних племянников после своей скорой кончины? Деньги. А как профессору с минимальной пенсией заработать достаточно до того, как рак возьмёт своё? Вот тут Билл и подкинул ему идею. Да, глупую, отчаянную, но потенциально рабочую. Поэтому, недолго думая, Стэнфорд, используя старые учебные записи, отыскал Сайфера и предложил ему вместе заняться производством наркотиков, в случае отказа пообещав сдать того полиции. Билл был в ступоре, увидев Пайнса на пороге, и, похоже, не совсем понимал, что происходит. Его улыбка была довольной, а зрачки широкими, как у дикой кошки, и он, лениво разведя руками, отошёл в сторону, пропуская едва знакомого человека в свой дом и начиная беззаботно болтать с ним, обсуждая способы добычи псевдо для варки мета. Он сбивался и беспорядочно перескакивал с темы на тему, но на утро, на удивление, всё помнил, и даже накидал примерный план действий. Их производство развивалось стремительно, и чудовищно быстро рос уровень дохода. За какой-то год заработок вырос с сотни до нескольких штук долларов в неделю. Прибыль делили пятьдесят на пятьдесят. Стэнфорд мет изготавливал, а Билл ему помогал и сбагривал товар. Сначала они варили в дешёвом трейлере, позаимствованом у одного из дружков Сайфера. Выезжали далеко за город, тщательно следя, чтобы за ними не было хвоста. Потом нашли перекупщика, готового отстёгивать за кило "стекла" девяносто штук зелени. Качество мета, сваренного Фордом, составляло девяносто восемь процентов, а того, что стряпал Билл – девяносто шесть. Люди готовы были платить столько, сколько им скажут, просто потому, что чище мета в стране не было. Билл продолжал свои похождения. Он тоннами скуривал мет и частенько по утрам не мог отойти от хмурого. При этом вёл он себя как-то беспечно и будто даже высокомерно. Словно ощущая себя не человеком, а чем-то иным, высшим, более "достойным". "Реальность – иллюзия", – твердил он каждый раз, раскуривая очередную самокрутку, – "Вселенная – голограмма. Покупай мет и жизнь станет лучше". И смеялся всё время. Так тихо, истерично, нередко забывая при этом дышать и валясь на пол от судорог диафрагмы. Но даже у такого, как он, были свои принципы. Во первых, никаких шприцов, только нюхать, курить и закидывать таблетки. Колоться – мера совсем отчаянных убюдков, которым уже совсем нечего терять и не жалко свои сгнивающие заживо конечности. Во вторых, если работать, то на совесть. Быть на работе вовремя, трезвым, и всё выполнять в срок. Даже если до этого всю ночь упарывался вусмерть вместе с друзьями. Даже если мозг едва работает от недосыпа и сознание удерживается на чистом энтузиазме. "Иначе как я столько заработаю?". Очередной максималист, который верит, что может покорить весь мир. Стэнфорд видел много таких людей в жизни. Он и сам когда-то был таким. Поначалу всё шло хорошо. Перекуп выделил им лабораторию, просто огромную, нужно сказать. Форд назвался Дайзенхофером, не желая раскрывать настоящего имени, а вот Билл так и остался Сайфером – его фамилию уже кое-где светанули, и замять это дело не получилось. Производительность возросла в разы, однако вместе с тем их "жёстко кинули", как выразился однажды Билл. Произведя нехитрые расчёты он выяснил, что им выплачивали лишь пять процентов от чистых ста миллионов прибыли. Билла это не устроило и он, обозлившись и обкурившись, организовал перестрелку с их перекупом. "Наркоманам нельзя доверять" – сказал как-то Форду тот самый перекуп. Стэнфорд знал это и был согласен, но в случае конкретно с Биллом ему было на это откровенно плевать. Потому, что Билл знал о наркобизнесе гораздо больше, чем он сам. Вообще-то, Билл был почти единственным, на кого Форду было не плевать. И он сам не знал, почему? Почему именно этот упрямый идеалист, которого Пайнс упорно отказывался отдавать картелю в качестве варщика? Ответа на немой вопрос у Форда так и не нашлось, поэтому на стрелку он явился сам, заперев истерично сопротивляющегося Билла в их лабе. Рано ему умирать. Молодой ещё совсем, глупый просто. Побесится, протрезвеет и успокоится. Перекупа Форд пристрелил. Быстро и без сожалений. Ему вдруг стало плевать на чужие жизни, рухнувшие в грязь со смертью этого человека, да и на свою в общем-то тоже. Стэнфорд не знал, что с ним происходит. Вероятно, это сказалось на нём пагубное влияние преступной жизни и почти неограниченной власти. Но лишь яркий образ не менее испорченного Билла крутился неизменно в его подсознании. Так глубоко, что сохранить жизнь хотелось ему. Только ему и никому другому. Он был словно наркотик, яркое пятно в этой бесцветной жизни, спасательный круг, вытягивающий из пучин апатии. Он был настолько живым, настолько далёким от серой массы, что рядом с ним все чувства обострялись, а мир обретал краски. Рядом с ним появлялось желание жить. Всё вернулось на круги своя: Форд варил, Билл – продавал. Только теперь в количествах гораздо больших. Сайфер, воспользовавшись смертью конкурента, быстро подмял под себя весь наркобизнес. Не сразу, конечно, но он вцепился в то, до чего смог дотянуться мёртвой хваткой прирождённой бизнес-акулы, и расширял свои владения. Он шепнул кому надо, стравил парочку людей, подставил кое-кого, пустил нужный слух, и прежняя система посыпалась как домино. Вакуум власти, возникший после смерти главного в стране перекупа, обеспечил благоприятные условия, и вскоре вспыхнул конфликт, в котором пала династия Нортвестов, долгие годы заправлявших картелем. Тёплое местечко оказалось занято мгновенно, и после этого Сайфера было не остановить: он создавал монополию, пачками закатывая в асфальт тех немногих, кто смел воспротивиться его порядкам, и благодаря своим бесчинствам быстро набирал популярность в определённых кругах. Да, он мелкий, и драться толком не умеет, зато с пушкой за пазухой и, судя по всему, совсем без тормозов. Поэтому порядок Билл навёл быстро. Бегунки вновь пришли в дело, а его влияние распростронилось на весь город. И он жёстко следил за тем, чтобы никто не пересекал границы. Он знал своё дело и правил железной хваткой, с диким огнём в глазах. Кажется, будто он был создан для этого. В пучине их бизнеса тысячами тонут молодые и амбициозные варщики. Но только не Билл. Вёрткий, скользкий и опасный, как угорь, он стремительно пробивается выше, на самую вершину иерархии. И тащит флегматика Форда за собой. Билла боятся, его уважают, потому что он безумец, почти псих. А Стэнфорд обеспечивает их тандему твёрдый фундамент на каждой ступени, всякий раз, когда они поднимаются выше по этой лестнице власти. С наркотой Билл завязал после того, как стало невозможно совмещать жёсткое управление наркоимперией и вечера с обкуренными дружками. Он знает, что серьёзные люди, к которым он набивается в партнёры, не будут иметь дел с наркоманами. Сайфер не курит и не употребляет, однако последствия не обошли его стороной – он ослеп на один глаз, да и на второй силён не был. За это его за спиной называют: "Уно", а новички кличут: "Одноглазый". Помимо того, что к ним прибавились богатенькие бароны, скупающие сотни килограмм, клиентская база у них осталиась всё та же: беспринципные уроды, плюющие на себеподобных, готовые платить тому, у кого качество мета выше. "Хоть что-то в этом мире стабильно" – думает Форд, в очередной раз меняя состав их продукта. Улучшая, совершенствуя. Ведь абсолютного идеала в их мире не существует, но к нему нужно стремиться. Свет мигает, приборы в помещении ритмично гудят. Варить Билл с Фордом перебрались в новую лабу. Работали на себя, и теперь им было, где разгуляться. – Эй! Ты чё завис? – Билл машет рукой перед лицом Форда и утирает лоб рукавом своей сраной толстовки. Слишком большой для его почти анорексично худого тела. Она такая же огромная, как и вся остальная его одежда. Форд ненавидел стиль Сайфера: слишком уличный, слишком странный. В этой одежде он казался ещё меньше, чем был на самом деле. Ещё его гардероб выглядел так, будто его составляли наугад люди, которым запрещено было общаться друг с другом. Поистине удивительные сочетания, от которых хочется вырвать глаза. Форд считает, что носить такое должно быть запрещено законом. Это Пайнса ужасно бесило, а Билл словно и рад был такому раскладу – специально носил рваные, и совсем не по размеру, шмотки. Всё, лишь бы вывести на эмоции. Однако, теперь Билл – главный распространитель мета в стране, и на важные встречи с заказчиками он одевается в "ублюдски важный шмот", который ненавидит всей душой, ведь он "убивает индивидуальность". Хотя рядом с Фордом всё остаётся по старому: та же грязная одежда, немытые волосы, и вонь сигарет от бледной кожи. Пайнсу это охренеть как нравится, и он не может точно сказать почему. Билл не знает или не понимает личных границ: он заламывается в дом к Форду без приглашения, всё время трётся где-то рядом, и задаёт ужасно неудобные вопросы. Его речь иногда путанная, от него несёт подворотней, а кожа никогда уже не будет выглядеть здоровой, без этого болезненного оттенка. И это совсем не отталкивает, даже наоборот: рядом с ним становится как-то похер на всё и вся. На ментов, на их производство, и на рак тоже. Билл самое яркое напоминание о том, каково это: жить, и Пайнс наслаждается этой жизнью. Дикой, странной, как лихорадочный сон, и такой же хрупкой. Однажды ты проснёшься и забудешь этот сон. Ты будешь знать, что он был, какие ощущения дарил, и отчаянно возжелаешь увидеть его снова. Но никакого снова не будет, ведь сны неуловимы и неповторимы. Стэнфорд чувствует, будто выбрался из тени забвения и полностью ощутил всю красоту мира только сейчас. У Форда ремиссия, он доживает уже третий год из загаданных ему врачами двух. А вот у Билла в жизни не меняется ничего. Его тараканов в голове не смогла вытравить даже шайка их старого перекупа, в своё время избившая его до полусмерти. Денег у Пайнса столько, что хватит на всю жизнь и его племянникам, и их правнукам, но он остаётся в бизнесе. Не потому, что ему нужно больше, а потому, что он уже втянулся. Раньше он работал от безысходности, теперь же из-за того, что у него появился вкус к жизни. Эти три года казались целой жизнью на фоне последних двадцати лет вязкой рутины. Новая жизнь была на вкус как абсолютная свобода, как безумие, как... Билл. И Форд был согласен на любой риск, если это позволит ему и дальше наслаждаться ей. Сам Сайфер, вообще-то, тоже не бедствует, да только он свои деньги совсем не считает, и тратит его на вечные гулянки и тусовки в своём доме, не главном, разумеется. Этот он купил специально для таких мероприятий. У него на хате трутся наркоши, шизики, и живут бомжи, но ему на это плевать. Сам он не принимает, зато пьёт, обеспечивает наркотиками со скидкой своих гостей и смотрит, смотрит, смотрит... Он обожает смотреть на стремительно разгорающуюся в его доме вакханалию. По его словам, есть что-то чарующе волшебное в том, чтобы кидать нищим деньги и наблюдать, как они деруться за них, перегрызая друг другу глотки. Наркотики в своё время вознесли его на небеса, и до сих пор он никак не может отпустить свою "высшую" сущность. Он видит, как перед ним пресмыкаются те, кто по его же вине лишился нормальной жизни, скалится в ответ на их мольбы, и снисходительно называет всех подле себя "людишками". Пайнс иногда заглядывает к нему. Он смотрит, как в доме Сайфера разверзается приесподняя, и не может не удивляться. Их империя давно бы рухнула с таким руководством, не будь Билл настолько дотошным, когда дело касается работы. Удивительно, как две грани так гармонично сочетаются в одном человеке. Однажды Форд приходит ночью, после серьёзной ссоры с братом и застает в доме Билла, наверное, сотню человек. Сам Сайфер в слюни, сосётся в углу с какой-то девчонкой в топе и мини шортах. Стройная, гибкая, яркая, и когда она поворачивает голову, Пайнс видит длинные ресницы и чёткий профиль, совсем как у моделей из глянцевых журналов. Её волосы струятся по спине шёлковой рекой, а вид слишком здоровый для кого-то из здешних. Она как бельмо на глазу, как красная заплатка из чистого шёлка на белой синтетической рубашке. Девушка чуть открывает глаза и тянется тонкой рукой с идеальным маникюром к лицу Билла. Его кожа в темноте кажется бледно-зелёной, синяки под глазами выделяются как пятна у панды, а зубы отдают желтизной в свете разноцветных лампочек. Его одежда, как обычно, представляет собой абстракную какофонию красок. Вместе они выглядят как сюрреалистичная картина. Словно принцесса ласкает чудовище. У Стэнфорда к горлу подступает волна едкой злобы. Откуда рядом с Биллом вообще такие берутся? Этот скользкий угорь, стремление жить которого можно сравнить разве что с плесенью, а живучесть – с тараканьей, долгие годы был его. С ним Сайфер поднялся с колен, с ним основал эту империю, с ним он стал тем, кто он есть. Этим шлюхам нужны только деньги, и Билл должен это знать. Неужели он хочет, чтобы такая вот его обокрала? Неужели пропало желание заработать все деньги мира? Не в силах справиться с внезапной волной ярости Форд хватает Сайфера и дёргает на себя. Девушка, совершенно трезвая, возмущённо протестует. Она его нисколько не боится. Знает, что страшнее Билла в этом городе человека нет, и пока она с ним, ей ничего не угрожает. Умная тварь. Форд не обращает на неё внимания и приперает Сайфера к стенке. Тот, не без труда, но всё же разлепляет полузакрытые очи. Он промаргивается и фокусирует взгляд. – Йо!... Шесто… Шес… – он громко икает и сползает по стене; от полного падения удерживает его лишь рука Пайнса. Билл трясёт головой и смотрит так, будто никогда раньше не видел своего партнёра по наркобизнесу: хмурится, дует губы, и щурит глаза, – О! Йо! Чё случилось? Клиенты о… – молчит с секунду, словно вспоминая, как говорить, – Опять? Ну ты же мог смс-ку там настучать… Форд не отвечает. Он цепляет Билла за шкирку и тащит на второй этаж. Тот, путаясь и мыча что-то неразборчивое, плетётся следом, едва не спотыкаясь о собственные ноги. Девушка кричит им что-то в след, но Сайфер отмахивается от неё, держась за голову, будто видит в первые в жизни. Она останавливается и возмущённо смотрит на него. Не может поверить, что он не запомнил все её тщательные обхаживания. У Пайнс не получается сдержать едкой ухмылки. Съела, сука? Они заваливаются в спальню. Дверь не запирают – всё равно никто так далеко не дойдёт. Фрод зарывается носом в грязные волосы и утробно стонет. Боже… Как же ему нравится этот запах. Вонь дешёвых сигарет вперемешку с таким же хреновым пойлом заводит покруче любого афродизиака. Пайнс забирается ладонями под несоразмерные рукава толстовки, сдирает с Билла эти ублюдочно-огромные шмотки, проводит по тощим рукам и с трудом давит в себе импульсивное желание сломать эти тонкие запястья. Переломить как птичьи крылья, чтобы он никогда не смог улететь. Именно так выглядит для него жизнь. Именно так он чувствует себя по-настоящему живым. Что-то внутри вновь трескается, осыпаясь сотней режущих осколков. Обнимая Билла за худую талию, впиваясь пальцами в торчащие рёбра, Форд думает, что так и должно происходить. Он должен сдерживать Сайфера, чтобы тот не сторчался где-нибудь в подворотне, опаляя свою душу свинцом пуль и омрачая её кровью смертоубийств. Форд целовал его, прижимая к себе, пытаясь стереть с тела вонь дорогих женских духов. Потому, что жизнь Форда особенная, она не должна пахнуть как все. Под его пальцами чувствовалась в венах Билла кровь, беспорядочной пульсацией которой он упивался. Как и его глухими стонами, и ощущением пальцев в выцветших волосах. Сайфер бесстыдно тёрся о него, прижимался ближе, раскрепощенный литром дешёвого бухла, ударившего в голову. А утром Форд не нашёл рядом с собой никого и почти запаниковал. Билл обнаружился чуть позже, на первом этаже. Он выгонял из своего дома обжившихся торчков, а заметив Пайнса – хрипло гаркнул: – Хули палишь? Помогай давай. Ненавистной девицы в доме не обнаружилось, и Стэнфорд не стал сдерживать победную гримассу, за что в него почти сразу полетела жестяная банка. И именно тогда – вытворяя на улицу обкуренных малолеток и слушая нецензурное копошение самого опасного наркоторговца под рукой – Стэнфорд понял, как же прекрасна жизнь, когда ты по настоящему её чувствуешь.