Luctor et emergo

Ты сотворил меня, Господи, наименовал меня образом Твоим, по благости Твоей, создал меня по подобию Твоему, Ты научил меня знать путь в обитель жизни и показал мне путь в геену. Лукавый по зависти своей поставил мне скрытныя засады, сманил меня с пути Твоего, — и погряз я в мерзостях. Увы мне, Господи наш, много виновен я! Помилуй меня, Господи, и спаси по благодати Твоей.

Лунный свет невесомой вуалью очерчивал силуэты деревьев, стоящих вдоль приюта. Тихий шёпот ветра едва беспокоил листву. Было так тихо, как обычно бывает перед темнеющей бурей — тихо, но всё же нарастающе тревожно, тихо, отдаваясь где-то глубоко внутри. Тишину разрезал резкий грохот в одной из комнат. Рано или поздно это должно было случиться. Полнолунная ночь вступила в свои права, озаряя светом приютского мальчика, мирно спящего, как и все, в своей постели. Белоснежные ресницы вздрогнули от беспокойства; Ацуши резко открыл глаза, чувствуя подступающую тошноту. Мир закружился, как будто его снова раскачивали на качелях приютские дети — такие же, как и он, брошенные и никому не нужные. Пульс барабанной дробью увеличивал темп от накатившего непонятного страха. Луна всегда была такой пугающей? Луна улыбалась, насмехалась над ним. В ней был взгляд Директора — того, о ком так сильно не хотелось вспоминать. Луна всегда напоминала тот самый приют, другой, омрачённый холодными цепями, их лязгом, тяжёлым, проводящим чем-то острым по самому сердцу. Луна улыбалась, звала за собой — и Ацуши потянул к ней руки, вступая в синеву света. То, что пугало, тянуло непонятной гравитацией, как будто он должен был идти вперёд. И он шёл, заворожённый, загипнотизированный лунной улыбкой. А затем Луна взяла то, что хотела. Зрение поплыло туманной пеленой: вытянутые окровавленные ладони тряслись от страха, терпкий привкус крови на языке заставлял чувствовать невыносимую тошноту, подступающую к горлу. Ацуши протягивал руки ввысь к недосягаемому, дающему надежду на свет сквозь разноцветные витражи на огромном окошке — свет одинокой луны обходил его тонкие пальцы стороной, зыбко теряясь в толстой пелене тьмы. Чужие кости под его ногами хрустели, как январский стоптанный снег, смешанный с кровью и грязью, и каждый маленький шаг вперёд, среди измазанных кровью стен, отдавался глухим ударом по сердцу. Темно. Сыро. Грязно. Пахло смертью. Родная и жестокая стужа целовала мокрые щёки, зализывая старые раны, и завывала на ухо тихим скорбным шёпотом сожалений. Его лицо было вымазано багряно-красным, тонкие сломанные пальцы зудели невыносимой болью, и запах окружающей скорби окутывал целиком тёмными плотными нитями, сжимая поглощающей, безграничной пустотой. Ацуши безвольно упал на колени, сбивая кожу в кровь, смешанную с чужой плотью под ногами: его сердце разрывалось на части, пробивало рёбра жестокими ударами, пока ладони окровавленных рук ощупывали бездыханное детское лицо. Маленькие красные туфельки лежали совсем неподалёку от разорванной в клочья куклы, мягкое девичье платьице превратилось в бесполезное тряпьё, разодранное на лоскуты. Детский смех превратился в тишину и отвратительный трупный холод. Он не помнил их имён. Он не услышит их голоса. Руки потянулись к шее в попытке нащупать то, что всегда сдерживало весь гнев и всю ярость, острыми шипами проникая в самую суть, но вместо этого кончики пальцев нащупали уже давно затянувшиеся рубцы. Его ничего не сдерживало. Он был тем, кто их убил. Ацуши закричал. Он кричал, пока горло не сжималось от невыносимой боли, рыдал, пока желудок не сворачивался в тяжёлый едкий ком желчи, умолял вырвать его из нескончаемого кошмара, которым являлась эта жестокая ночь, пока его руки, сложенные молитвой, не въедались ногтями под кожу до кровавых ссадин, как никогда ранее не сжимали железные прутья ржавых решёток. Его пронзительный крик раздавался среди осуждающей тишины, затрудняя дыхание, заставляя давиться слезами, смешанными с грязным привкусом холодного металла. Живот пронзило невыносимой судорогой, раздавшейся вдоль каждой клеточки кожи, и руки потянулись вниз в попытке обнять собственное озябшее тело. Собственный крик оглушал его — нервная дрожь подступала всё выше к горлу, добивая приступом тошноты, а сознание предательски ускользало сквозь тонкие пальцы. Ладони вновь складывались в мольбу. Лунный свет освещал окровавленное лицо. — Ацуши-кун, — позвал строгий голос, и Ацуши развернулся, растерянно смотря на Мори и Элис. На них тоже была кровь. — Это не я… — прошептал Ацуши. — Это не я, это не я, это не я! Трясущиеся руки сами собой потянулись к голове, начиная рвать белоснежные волосы. — Это не я! Нет, нет, я не… я не мог! Это не я! — закричал Ацуши, чувствуя тёплую кровь на своём лице. Она была повсюду, её было так много, её тяжёлый запах осел глубоко внутри, её вкус осел глубоко внутри. Хотелось достать свои внутренности, только чтобы избавиться от вкуса, от запаха, от всего того, что опровергало его жалкие слова. — Это не я… — Ацуши-кун. — Я не мог… Я не хотел! Мори-сан, я… — Успокойся. Ацуши поднял свои глаза, смотря на подошедшего человека — Мори-сан был потрёпан, в разорванном кровавом халате, но его глаза, как и всегда, сохраняли холодный рассудок. Его взгляд резал ледяной сталью по бледной коже, осматривал Ацуши медленно, поднимаясь вверх от запятнанных кровью голеней до прежде белоснежных, уже измазанных брызгами ресниц, что дрожали от ужаса и отвращения. Этот леденящий страх был хорошо ему знаком. — Ты должен успокоиться, — добавил он, смотря неморгающим взглядом. — Прямо сейчас. Ацуши задержал дыхание, как и делал всегда, когда его просили заткнуться и перестать размазывать слёзы по лицу. Это не успокаивало его истерики, но создавало иллюзию контроля. — Ты уже понял, что больше не сможешь оставаться здесь, верно? — спросил Мори. Жестокий вопрос раздался эхом в тёмном пространстве детской комнаты, сперев дыхание и сжав его сердце в тиски. Ацуши хотел упасть мужчине в ноги, разбиваясь о твёрдый холодный пол, и начать умолять не бросать его, не отдавать в неизвестность, не выгонять туда, где ему снова придётся искать новый дом. Его дом был здесь. — Нет, Мори-сан, не нужно… — Это уже принятое решение. Ацуши перевёл взгляд на Элис, надеясь хотя бы в её глазах найти опровержение сказанных слов, но она лишь с сожалением поджала губы. Её округлое кукольное лицо, измазанное чужой кровью, становилось похожим на холодный хрусталь; ранее тёплые голубые глаза словно поменяли цвет. Застывшие на них слёзы отдавали безжизненной пеленой разочарования — словно сделанные из фарфора, разбросанные на грязном полу, как глазки-пуговицы разодранных прежде игрушек. Тёплый взгляд превратился в леденящий сквозной ветер, пробирающий до костей глубоко под кожей. — Посмотри вокруг, Ацуши-кун, — Мори был непреклонен. — Ты правда хочешь здесь остаться? Ацуши судорожно вздохнул, чувствуя, что тягучий, вяжущий запах крови пропитал каждый сантиметр лёгких. От этого не отмыться, не избавиться, об этом не забыть. И этого было так много, что перед глазами поплыло — размазанная бордовым картинка быстро рассеялась в темноту, затягивая за собой и отключая расшатанное нервами сознание.

***

Небольшие окна пропускали мягкий солнечный свет, заставляя зажмуриться от ярких лучей, пробивающихся сквозь приподнятые жалюзи офиса. Акутагава просматривал отчёты за прошлую неделю — по этой причине понедельники всегда выдавались до невозможности нудными. Стопки бумаг, аккуратно рассортированные вдоль поверхности рабочего стола, словно выжидающе смотрели на бледное лицо Рюноске: его рука осторожно дрогнула, строгий взгляд рассматривал подписи в попытке распределить оставшиеся документы по важности и необходимости заполнения. Совершенно внезапно тёмные глаза зацепились за сложенный белый лист, и неприступный стук ручкой по соседнему столу, выдающий виновного в отвратительно проделанной работе, заставил Акутагаву повернуться в сторону детектива с протянутой рукой и сжатым клочком бумаги. — Это что? — спросил он, отдавая один из листов Рампо. — Это мой отчёт, — ответил тот, пожимая плечами. — Там ничего нет. — Правильно. Я ничего не делал. На лице Рампо не было даже тени беспокойства, стыда или просыпающихся остатков совести: мужчина медленно утирал сонные глаза кулаком, а Акутагаве казалось, что ждать какого-либо проявления ответственности от этого человека было бы крайне неразумным поступком с его стороны — редкие брови чуть опустились вниз, тёмные глаза недоумевающе осмотрели соседний беспорядок на столе, и Акутагава забрал листок, уже понимая, что ему самому придётся его заполнять. Нужно было просто сделать вдох поглубже, сосредоточиться и покончить с этим в своём собственном темпе. Однако разрезающий только-только установившуюся тишину голос помешал снова приступить к работе: — Акутагава-кун, ты уже в курсе ночного инцидента? Об этом трещали по всем новостям, но в Детективное агентство никаких запросов не поступало, что означало отсутствие в деле каких-либо эсперов. — Район Цузуки? Слышал, — ответил Акутагава, не отрывая своего взгляда от листка. — А ты знаешь, кто убил их? Акутагава нахмурился, пытаясь понять, к чему идёт диалог. Меньше всего его завлекали разговоры загадками и наводками — подобные глупости отнимали время, которое являлось весьма ценным ресурсом с перспективы человека, работающего на ответственной должности. Он отложил немного скомканный лист бумаги на свой рабочий стол, краем глаза уловив липкие пятна и отпечатки пальцев — репертуар Рампо был неизменен, его бесконечная тяга к сладостям на рабочем месте — неутолима, а взгляд хитрых лисьих глаз, который пожирал его, как очередную вредную конфету, заставлял Акутагаву в недоумении выгибать бровь. — Откуда мне знать, кто убил приютских детей? — Акутагава выдохнул, рукой опираясь об угол стола позади. Рампо ничего не говорил прямо — и это раздражало, растягивало короткие запасы терпения, отдаваясь глухим и назойливым тиком настенных часов офиса. — К чему ты клонишь? Если ты думаешь, что это был я, то у тебя отвратительное чувство юмора. — А ты мог бы… — тихо произнёс Рампо, но, встреченный холодным взглядом Акутагавы, быстро скосил глаза в сторону. — Но я совершенно о другом! — Сейчас совершенно не то время для твоих глупых шуток, — Акутагава незаинтересованно нырнул в бумаги. — У меня — у нас — очень много работы. — Дослушай до конца, Акутагава-кун, — голос детектива на долю секунды стал серьёзным, заполняя тихое пространство офиса. Рюноске выдержал давящую паузу, закрепляя глаза на чужом лице в немой просьбе продолжить разговор. — Это был не простой убийца. Более того — у следствия абсолютно отсутствует мотив преступления. Тебе не кажется это странным? — Разве происшествие не было помечено, как «несчастный случай»? В таких ситуациях не должно быть говорящих мотивов, — Акутагава задумался. Тонкие пальцы обхватили подбородок в размышлении. — Что здесь может быть странного? — Подумай сам. Одежда сирот была разорвана когтями крупного животного. При этом никаких весомых улик вроде шерсти или следов не было найдено. А директор приюта — что он сказал по этому поводу? — Ничего. — Вот именно! Ничего. Потому что — что? — Что? — Потому что он знает, кто это сделал, и это был не зверь, это была чья-то способность. Понимаешь? В новостях уточняли, что преступление было сделано с особой дикостью. Заблудшее животное просто утолило бы голод, но здесь он не выступал основной причиной. Это было чем-то другим. — Ты знаешь его, — серьёзно добавил Рампо. — Знаю, — кивнул Акутагава, внимательно смотря в глаза напротив. — Разве тебе не интересно, почему это случилось? Вопрос казался неприлично откровенным: такое нельзя спрашивать в лоб, о таких вещах нельзя говорить вслух. Рюноске сразило ощущение бесконечного противоречия, которое усугублялось взглядом пронзительных глаз напротив. Могло ли быть хоть что-то, что должно было заставить его искренне интересоваться о чужой сложившейся судьбе? О его судьбе? Вопросы в голове Акутагавы складывались в неприятный чёрный ком, окутавший всё возможное пространство: этот интерес не был похож на профессиональный, скорее на тот вид интереса, который испытывают маленькие дети при изучении чего-то невиданного ранее. Искренний. Противный, удушающий, висящий на языке вязким и горьким послевкусием. Интерес, в который ему никогда больше не стоило бы ввязываться. — Почему меня должна волновать жизнь мальчика-тигра? Он спросил быстрее, чем успел привести сжатое и сбитое дыхание в привычный ритм, судорожно сжимая бумаги тонкими пальцами. В такой ответственный момент ему не хватило всего жалкой доли самоконтроля, чтобы не выдать самое сокровенное — и чужие глаза узнали бы правду быстрее, чем он успел бы оправдаться. Рампо ухмыльнулся, но затем пожал плечами и потянулся за шоколадной плиткой, упаковка которой уже была раскрыта. Офис заполонило её шуршание, и это раздражало сильнее, чем беспорядок внутри его головы — привычную тишину было уже не вернуть, а горькое осознание правды — не выплюнуть с кончика языка. Акутагава перевёл взгляд на документы, всё ещё лежащие перед ним на столе, но в его голове не было ни сосредоточенности, ни желания во что-либо вникать. Смотря новости сегодня утром, он понимал, кто мог это сделать. Более того — в глубине души он уже знал всю правду. Слыша расспросы Рампо, он понимал, к чему всё идёт. Но верить в произошедшее? Осмысливать причины и следствия? Думать о том, где теперь мог находиться Накаджима Ацуши? Это было выше всяких сил. Акутагава нахмурился, понимая, что у него ни черта не получается. Хотелось смять листы перед собой и сотворить из них хаос, выбросить скомканные и рваные бумажные отчёты, как проклятый мусор, но тогда он предаст доверие Оды. Он не был способен на подобную вольность. Он глубоко вдохнул, прикрыв глаза, а затем резко встал из-за своего рабочего места, но, пожалуй, слишком нервно и оттого неловко. Куникида, который сидел неподалёку и очень увлечённо что-то печатал, на секунду замолк, обращая своё внимание на него, но быстро вернулся к своей работе. Акутагава прошёл вперёд, к кулеру, чтобы набрать немного воды и привести свои чувства в порядок. Нужно было успокоиться и осмыслить хоть что-то. Хотя бы немного. Когда Акутагава вернулся к своему рабочего месту, на его столе лежал новый свёрнутый листок — с теми же отпечатками пальцев, выдающими пару десятков минут назад их автора. Акутагава развернул листок, ожидая увидеть хотя бы что-то по делам прошлой недели, но наткнулся на две корявые строчки с адресом. И было нетрудно догадаться, что адрес напрямую относился к только что случившемуся разговору.

***

Холодный белый, бьющий по глазам, был повсюду: он поглощал собой потолок, стены, постельное бельё и даже туго затянутые бинты, под которыми, казалось, зудели уже давно сошедшие шрамы. Какие-то белые провода, уходящие к непонятным, тихо пищащим приборам, тяжело давили на руки — иглы капельниц глубоко впивались под кожу прямиком в вены, напоминая про неприятную явь. И как такое могло не свести с ума? Белая палата была объята толстым слоем мрака — белёсые стены расходились тёмными трещинами, словно заполняя пустой лист грязными кляксами чернил. Чёрные разводы сползали вдоль стен, расплываясь, как акварель, и покрывали собой мокрый потолок, скапливаясь в густое и липкое пятно. Глаза Ацуши застыли в немом ужасе от медленно плывущих потоков грязи: холодные клочки копоти падали ему на лицо, стекали вдоль щёк, пятнали свежие повязки, просачиваясь сквозь толстые слои бинтов. Холодно. Холодно. Холодно. Грязно. Больно. Чёрные пятна просачивались глубже, впивались сквозь ткань, проходили по белоснежной коже, лезвием прорезая путь под набухшие вены. Спокойный шёпот разносился над ухом, нежно называя его ненавистное имя, холодные маленькие руки размазывали слёзы гладкими ладонями, перекрывая растекшуюся по коже грязь. Ацуши кусал губы и тянул руки ввысь, чтобы отбиться от всех их касаний. Хотелось закрыть перепуганное лицо, наполненное сожалением и бесконечным чувством вины, закрыть уши, чтобы не слышать их голоса, не чувствовать бесконечные терзания. Палату заполнил слабый детский смех. Ацуши различал каждый шорох — словно топот маленьких ботинок и туфелек отпечатался в его голове — и его пробрало до нескончаемой дрожи. Он слышал стук — резиновый мяч, бьющийся об стену. Он слышал грохот — деревянный опрокинутый стульчик. Он слышал детский плач — чьи-то сбитые хрупкие коленки. Он слышал мокрый хлюпающий звук. Как его зубы нещадно разрывали плоть.

«Покайся в грехах своих, обречённый на слепоту Всевышней Милостыни, Иуда, отсечённый от Господа, Освободителя Милосердного!»

Голоса смеялись громче. Грудь вздымалась вверх в попытке сделать ещё хоть один жалкий, но такой нужный вдох, а вкрадчивый детский шёпот над ухом мягко взывал к нему из облачения тени:

«Моли о благодати Его, призывай к Избавителю и будь услышан Им, воззренный беззаконием!»

Резкий взмах не нашёл своей цели — трясущаяся ладонь рассекла пространство, тяжёлые капельницы с грохотом упали на пол, вырывая иглы из-под кожи и растекаясь прозрачной лужицей под больничной кроватью.

«Увы мне, Господи! Как много виновен я! Увы мне, грешил я и не приносил покаяния! Боже, помиловавший грешницу, помилуй и меня, беднаго, Господи наш, да не погибну!»

Руки обхватили голову, когти впились глубоко в корни волос, растерянный взгляд бегал вдоль всё таких же белых стен: единственное чёрное и необъятное, что на них сейчас было — полумрачные тени, растворяющиеся в плывущих тускло-жёлтых глазах. Ни одной трещины или маленького пятна, лишь обитый тонкий слой белизны, напоминающий Ацуши о собственной хрупкости и безнадёжности. Никакого детского смеха, нежных касаний холодной ладонью с просьбой об упокоении — только его опороченная душа, раскрытая нараспашку в поглощающем свете невыносимой палаты. Резкая тишина била по ушам, пробирая до бешеной дрожи: здесь никого нет. Здесь никого нет. Стены, покрытые белой эмалью, сквозь взгляд печальных глаз, стекали вниз багряной зыбкой гладью, смешиваясь с сыростью и запахом крови. Ему от неё никогда не отмыться. Он один — и это его наказание. Расширенные зрачки пытались ухватиться за фокус на продрогших ладонях: Ацуши выдохнул судорожно, громко, жадно глотая воздух, который перестал застревать комом в горле. Вдоль израненных рук стекала тонкая струйка, запутавшиеся локоны седых волос проваливались сквозь пальцы прямиком на холодный пол — и тогда вся боль отдалась нестерпимой волной по всему телу. Это был не сон. Это был не сон. — Накаджима, вам плохо? Ацуши повернулся в сторону раздавшегося голоса. Было странно слышать что-то обычное в этом ворохе безумия и истерии. Доктор внимательно смотрел на него сквозь толстые линзы очков, искажающих его собственное лицо, делающих его глаза маленькими и нелепыми. Медсестра боязливо сделала шаг вперёд, намереваясь поправить брошенную от капельницы иглу, но её будто парализовало. Никто не хотел быть разорванным в клочья. Никто не был готов прощаться со своей жизнью. Пара санитаров, подошедшая в палату, окружила Ацуши, зарождая в нём самом толику тревоги — хотя что они сделают ему, монстру с колоссальной, разрушающей силой, сметающей всё живое на своём пути? Они кивнули друг другу, а затем за плечи вдавили в больничную койку — как настоящего безумца, заложника мягких стен. Медсестра принялась за свою работу с поразительной скоростью, пусть ей и мешали дрожащие руки. Ацуши тоже трясло. Вновь обработанная игла вонзилась в вену, раствор непонятной одному ему химии снова начал попадать в кровь. Он был похож на чистый ручей, пробивающийся сквозь густой лес, вьющийся сквозь громоздкие камни. Ацуши не чувствовал боли глубоко под кожей, не ощущал, как разорванные раны на руках саднили: чужой осуждающий ужас, повисший в тёмной больничной палате, заставлял его сердце сжиматься в тиски от страха. Чего — кого — он боялся? Боялся недопустимо. Непростительно сильно. Словно имел на это право. Словно ему неподвластны дикие когти зверя, разрывающие в клочья любую плоть. — Пропустите, — послышался отдалённо знакомый голос. Ацуши резко поднял глаза, смотря в сторону двери. Там стоял Акутагава. Он запомнил его именно таким: слегка растрёпанным, невозможно бледным, в светлом неаккуратном пальто, ободранным и протёртым до дыр. Он запомнил его из того момента, когда они вместе сидели в кафе. Ацуши не думал тогда, что брат Гин будет… таким. Он ожидал увидеть мерзкого ублюдка, не знающего ни жалости, ни ответственности, ни взвешенных решений. Дазай описывал его как смертоносного, но совершенно глупого мальчишку, который не знал людей желал только мести. Но тот Акутагава был другим: тепло улыбался, вежливо говорил. Разделял с ним похожее прошлое, понимал значимость простых вещей. И тогда, сидя в кафе и обсуждая количество кубиков сахара для одной кружки, Ацуши не понимал, в чём его обманули. Тот Акутагава был тёплым, светлым, улыбчивым. Он не видел в Ацуши монстра и не боялся его, даже тогда, когда увидел содержание принесённого от Мафии конверта. Тогда Ацуши разрушил его жизнь, но был ли тот того достоин? Рюноске прошёл вперёд — тяжёлый шаг раздался крохотным эхом в полупустом пространстве, и его взгляд скользнул вдоль Ацуши, который, потеряв контроль над собственным телом, чувствовал, как коченели конечности и кончики стёртых в кровь пальцев. Дрожь не унималась ни на миг — Ацуши только прекращал чувствовать, как руки трясутся в бешеном ритме, констатируя факт происходящего лишь плывущим туманным зрением. Акутагава перевёл взгляд на мужчину в белом халате, после чего персонал неуверенно отошёл в сторону от кровати — словно ожидая новой команды или же опасаясь того, что их головы мгновенно слетят с плеч, если они осмелятся сделать хоть одно неосторожное движение. Лечащий врач неодобрительно смотрел на Акутагаву, но ничего не говорил против. Акутагава светился вседозволенностью, строгим взглядом оглядывая помещение, кончиками пальцев перебирая ткань внутри карманов бежевого пальто: на груди, вдоль шёлковой рубашки, спускался чёрный ланъярд. Внутри осторожной рамочки — маленькая ламинированная фотография с таким же незаинтересованным и серьёзным выражением лица, его имя, выгравированное официальным шрифтом, и золотая говорящая надпись: «Вооружённое Детективное Агентство». С какой целью он поступил в эту больницу осталось сокрытым лишь в его собственной голове. Разглагольствовать о личных делах Акутагава не любил. Строго оформленный бейдж был ему, в общем-то, и вовсе не нужен — надеть его было решением исключительно эстетическим, давящим авторитетом. Только с соображением лишней подстраховки, чтобы никто не мешал ему делать свою работу. Врачи имели бы достаточно полномочий, чтобы выставить его за дверь, если бы им не приходилось иметь дело с опасным одарённым, с которым не способна справиться полиция — однако отчаянные глупцы мечтали сохранить себе жизнь. А ему бояться больше нечего. — Оставьте нас, — произнёс он, делая новый шаг вглубь палаты. Ацуши задержал дыхание. — Но это опасно… — возразила медсестра. Её руки всё ещё дрожали. Не каждый день ей удавалось иметь дело с чем-то настолько устрашающим. — Оставьте. Голос Акутагавы не дрогнул, а взгляд чёрных глаз смерил рядом стоявшую женщину лёгким флёром раздражения. Холодок прополз по её спине, заставляя неуверенно вжать голову в узкие плечи: медсестра отступила в сторону, пряча свой стыдливый взор в раздражающе белый пол. От обилия белого у Рюноске невообразимо жгло глаза, невольно заставляя вспоминать каждый раз, когда он был в кабинете у Йосано. — Вы, похоже, не понимаете всей ситуации, — раздался уверенный голос врача. — Он буйный и опасный, и это может кончиться для вас довольно плачевно. — Он не посмеет, — ухмыльнулся Акутагава. — Я знаю. Врач выдержал долгий тяжёлый взгляд, но когда понял, что любые попытки против были бесполезны, кивнул медсестре и санитарам. Они ушли тихо, но быстро. — Это ваша ответственность, мы вас предупредили, — бросил мужчина на прощание. Дверь больничной палаты закрылась с ненавязчивым грохотом, а затем в коридоре послышались тихое шуршание торопливых шагов и волнительный женский шёпот. — Ну здравствуй, тигр. Ацуши выдохнул. В тёмной холодной палате всё ещё был он — тихий детский плач, нависший на плечи навязчивым мраком. И Акутагава.