возьми себе на память

Кто ты? Чертежи, пожелтевшие и замусоленные сотней рукой и колесом времени, карты. Рассыпающаяся под дрожащими пальцами в труху бумага, со смутными подсчётами и путем через южное море. Заплыв без конца и краю, мягкие теплые волны, облизывающие бочину корабля. Перламутр чешуи под водой. Кто ты? Высокая багряная луна в темном, в почти черном небе и осколки звёзд поблизости предчувствие тотальной неправильности и паранойя зреющая тугим узлом за тощей грудиной. Алые бурые капли расплывающиеся проклятьем по тусклому влажному золоту. Руки… Знакомые татуированные ладони, на которых красуется набившее оскомину «Преступление» и «Наказание». Яркий. Будто салют в ночном небе, смех капитана, сменяющийся отчаянным горестным воем банши и звоном монет утраты. Ни одно сокровище не стоит такого, шепчет усталый потерянный разум. Кто ты? Скрип петель, возбуждённая гидра многоголовой и многоголовой толпы, влюбленная, чуть сумасшедшая улыбка Баджи и петля, что удушливой змеёй оплетает его бледную шею. Казутора болезненно стонет, опускаясь коленями на горячий песок. Кто ты? Океан, что сменяет свое настроение быстрее, чем попутный ветер, сходящий с ума компас, чья стрелка вертится без остановки. Ночь, что чернее воронового крыла и запах смерти… Пота, железа, некрасивой утраты и дерьма. Гниющая плоть мертвеца. Ханемия моргает, прогоняя зловонное видение, прежде, чем схватить последний отголосок, сна в виде черно-синей розы, что рассыпается, тяжёлыми лепестками по воде. — Казутора? Кто ты? Хватит меня об этом спрашивать! Он не кричит в голос, потому что лёгкие затопила вода. Он не кричит, потому что все вокруг расплывается в мутном соленом синем мареве, что вязко тянет его на дно. Он не кричит, когда видит магнитные голубые очи, словно подернутые пеленой магической тайны и узкий зрачок, смотрящий прямо в душу. Он не… — Ханемия, блять, — тяжелая, рука тормошит его за плечо вырывая из паутины долгого сумбурного сна. Казутора рефлекторно дёргается, сшибая на своём пути все разложенные карты, задевая маслянистую керосиновую лампу и скидывая на скрипучий деревянный пол каюты компас. Губы Ханмы растягиваются в знакомой опасно расслабленной улыбке человека, что ничего не боится, не воспринимает всерьез, примерно, ничего и живет одним лишь днем и боем, соответственно. Шуджи — выкидыш голозадого голодного детства, носящий и переделавший клеймо раба в тату, что боится половина моря. Ну или по крайней мере тех у кого в башке достаточно мозгов, чтобы опасаться капитана «Вальхаллы». Иногда Казутора действительно задается вопросом, как некто вроде Ханмы, что тащит в себе хаос, напополам с любовью к деньгам и тягой к (само) разрушению умудрился сколотить настолько угрожающую команду оплетенною тайной легенд и небылиц. — Если сон помогает в прочтение карт сокровищ, думаю, нам всем стоит спать чаще, — он заваливается на стул, будто король на трон и вытирает рукавом уголки губ. Шлейф виски и быстротекущего веселья, все еще тянется за ним. Ханемия массирует пульсирующие виски прогоняя от себя наваждение сна. — Очень смешно, — выходит беззлобно, хотя, на Шуджи по жизни огрызаться себе дороже. Ты огрызнешься, а Ханма отгрызет в ответ руку по локоть. Их трепетная хрупкая грань дружбы между первым помощником тире навигатором и капитаном держится еще с того самого пресловутого и голодраного детства. Где Казутора воровал хлеб, а Ханма… А Ханма даже имени не имел. Так, набор цифр да тату… Но это другая, грустная, грязная и кровавая история о, которой молчат все, кому дороги нервы, зубы и кости. Карты, что так набили оскомину и от которых пестрит в глазах уже начиная с малого возраста, раскиданы аляповатым хаосом по поверхности стола. Где-то в углу расплывается солнышко от поставленной ранее кружки пива или чего покрепче. Пятно слюны и отпечаток пота, прямо на метке сокровища посреди общего бедлама. — Смешно, не смешно, — пузырьки веселья в чужом тоне лопаются со скоростью света. — Но чем порадует меня мой помощник? — И навигатор в одном лице, — а еще периодами кок, юнга и все остальные важные члены команды. На палубе, где-то бесконечно далеко наверху слышно, как Кейске затевает шуточный (или нет) бой с кем-то из ребят. Да поможет бог тому несчастному. — Если верить карте, то тот город располагается на островке, к северу от южных вод и… — Не далеко от территории охотников за пиратами? — оскал веселья, больной угар безумия и желание драки явно родились вперед Шуджи, он вскидывает горящий золотом взгляд и ждет подтверждения своих слов. — Ага, — Казутора привыкший быть голосом разума при общении с капитаном, глотает наставления, вместе с остатками сна. — Куш стоит игры в долгую, но… Нож втыкается прямо посреди карт, а Ханма налетает на стол ураганом настолько шустро, что испуганные жёлтые листы разлетаются суетливыми птицами по полу бестолково маша иллюзорными крыльями. Острие входит в стол на три четверти, прямо в жирный алый крест, что отмечен на карте сокровищ. — Оно стоят всего, — золотая лихорадка, осколки грустного грязного детства и сверкающие глаза. — Нахуй осторожность, это золото будут нашим. И только нашим. Кто ты? Шепчет на ухо кусочек подсознания, что все еще плавает на периферии во сне. Казутора заправляет прядь, сгоревших на солнце волос, за ухо и зеркалит улыбку капитана. Возможно, за столько лет общения бок о бок эта уверенность и непоколебимость в собственном плане (что зачастую держался на говне, палках и попытках Ханемии вытащить их жопы или из беды без последствий) стала заразной. — Пойду, обрадую команду, — смутное беспокойство продолжает зудеть внутри черепной коробки, царапать когтями и раздражая. * Кейске фыркает и подбрасывает монету вверх. Его нос разбит, а на губе красуется мелкий шрамчик. Лучший снайпер южных морей, он же ходячая проблема, он же второй драчун после капитана. Ветер целует его тёмные тяжёлые волосы и треплет их ласково, как делает мать самого Баджи. Святая женщина с поразительным уровнем терпения. Ханемия видел ее всего раз, когда ее бедовый и бестолковый сын два года назад бежал с пиратами искать синюю птицу удачи, но и этого хватило. Баджи драчун, Баджи любимец вод, Баджи, что вписался в их команду, будто недостающий кусочек… — После остановимся где-нибудь на Тортуге, — старпом, трет глаза и отчаянно зевает в кулак. — Ханма вцепился в эту карта, как собака в кость. — И ты скулишь, что у тебя дерьмовое предчувствие? — Баджи читает его будто открытую книгу, и Казутора рефлекторно улыбается, шутливо толкая его в плечо. Предчувствие предчувствием, а идиотский сон не идёт из головы. Влажный соленый воздух оседает на коже крупицами соли, солнце, яркое, оранжевое, горящее теплыми отсветами будущих сокровищ неспешно скрывается за линией горизонта. Кто-то из новонабранных юнг шмыгает туда-сюда по палубе. — Карта не только у нас. Рядом охотники за пиратами, плюс земли правительства… — С каких пор ты заботишься о подобном? — С тех пор, как вытаскиваю ваши задницы из петли, — он стал слишком серьёзным. Хей, это была его привилегия бухать и смотреть на милых проституток. Но вот он здесь и почему-то все что он делает это скалится на Кейске и пытается взаимодействовать с капитаном. Пытается, слово ключевое. При учете снов, что наполняют его голову, возможно отдых на Тортуге после дела будет наилучшим вариантом. Баджи, привыкший по жизни к простой философии хулигана тире пирата подсовывает под нос фляжку. — Не ссы, — лаконично, и как наковальня деликатно, выдаёт он. — Если что… — Я снова буду вытаскивать нас из пекла и пасти Кракена. — Хотел сказать, что набью морду любому, кто тронет лучшего старпома на свете. Ром обжигает огнём нутро и разливается горячей лавой внизу живота. Что ж, возможно, только возможно, стоит затоптать свою гребаную тревожность и согласиться с бесконечным взглядом на жизнь от Кейске и Шуджи. * Ветра дуют им в паруса и будто сама Фортуна раскрыла членам «Вальхаллы» свои приветливые объятья. Все складывается даже слишком хорошо, подозрительно настолько, что паранойя бьет тревогу налево и направо. Мурашки ползут по коже, а взгляд не отрывается от синего неба, усыпанного мелкими веснушками-осколками звезд. Ханма щурит недобрый взгляд всматриваясь в темноту и остров, что виднеется благодаря полной широкой луне отливающий алым-багряным и чем-то кровавым. Там вдалеке мерцают, пылают теплые светлячки огоньков города. Родного города Баджи, но тот плевал на свое прошлое и будущее, живет мотыльком одного дня и в целом… Он последний кто беспокоится обо всем в этом непростом деле. Мягкий свет нормальной жизни. Сияние домашнего уюта посреди темного пятна неизвестности и морской воды. — Если ты вякнешь, что это не к добру, то отправлю тебя на прогулку в море. — Надеюсь, что к акулам, — хмыкает Ханемия, проглатывая вертящиеся на языке слова. — И тогда старпомом станет Кейске и вы утопите корабль через три дня. Шуджи потирает подбородок костлявыми рахитными пальцами. — Слишком много. Мы утопим его через полтора суток и кто-то отправиться работать в бордель на Тортугу, чтобы окупить ущерб. Смешок срывается с губ тревожной чайкой, а взгляд невольно скользит за борт, пытаясь разглядеть в темных водах перламутр чешуи диковинной рыбы. — Спустить якорь! — громогласно, разрывая полотно спокойствия весело кричит Ханма и мир тут взрывается суетой вокруг него. — Шлюпки на воду. За бортом мгновение мелькает чья-то неясная тень, но Ханемия успевает разглядеть что-то или кого-то, чья светлая макушка тут же пропадает под толстым слоем вод. Отдыхать и впрямь нужно больше. Шлюпки с грохотом падают на упругую гладь морского полотна. * Конечно же разумнее было подождать до утра или хотя бы дождаться зарождающегося рассвета, но Ханма почувствовавший аромат скорой и легкой добычи моментально включился в погоню за сокровищами, богатством, легкой наживой и его бешеную тягу не могли остановить ни ночь, ни шторм, что мог бы в перспективе начаться, ни охотники на пиратов, рядом с чьими водами они так неудачно кинули якорь. Мягкий тропический климат, шорох кожистых крыльев летучих мышей, спящие пьянчужки на причале и рыбаки, что не чуят подвоха и не видят флаг корабля, что причалил так недалеко от уютного кусочка их небольшого городка. Кейске по правую руку от Ханемии, подмигивает притаившимся в тени порта неудачникам, что так поздно попали не в то место и разрубает широкие рыбацкие сети чьего-то судна одним выверенным движением и лоскуты серебристой лески летят прямо к ногам, пока неспешные, вальяжные шаги капитана поглощает мягкий песок. От него пахнет табаком и лаунтауном, что они перехватили у китайцев пару недель назад. Даже сейчас в полумраке виден мерцающий алым будто сигнальный огонёк кончик сигареты, что тлеет на длинной ножке мундштука. Паники нет, мирно спящий город не знает, что может разразиться кровавая бойня с секунды на секунду. За спиной слышно, как кто-то взводит курок и тут же ему вторит свист сабли и звук тела, падающего в воду. Показательный урок для тех, кто еще не понял, что сидеть надо тихо и не мешать пиратам. Шорох и топот ног остальной команды, их переговоры, яркий отстаёт фонарей и факелов внушают иллюзорную уверенность. Уверенность достаточную, чтобы хотя бы ненадолго забыть и забыться от чувства тотальной неправильности происходящего. — В доме главы, особняк находится считай, что в центре, — голос Кейске урчит мурлыканьем кошки. — Старик никогда не делал ставки на охрану. Городок-то три с половиной жителя и все друг друга знают. А не боишься, что узнают тебя? Хотя это философские вопросы, слишком философские для человека, который может подраться из-за неосторожно брошенного в его адрес слова, поэтому Ханемия прячет усмешку напополам с плохим предчувствием в вороте тяжелого сюртука. Тишина ночного города целует плечи и обволакивает обманчивым спокойствием. * Здесь богатства столько, что хоть весь особняк главы города разбирай по кусочкам, все равно да найдется что-то из чистого золота и драгоценных камней. Ханма вытирает руки о белую скатерть и закидывает ноги на широкий дубовый обеденный стол. Его он тоже не прочь прибрать к рукам, Казутора по глазам видит. Тела членов семьи чинуши лежат по своим постелям. Меньше шума, больше шансов унести ноги отсюда скорее и не быть пойманными. На шее кого-то из парней красуются тяжелые коралловые бусы, какой-то умник тащит ожерелья бывшей хозяйки дома и… Красный обелиск луны лижет своим светом дурацкую старинную вазу с росписью под китайские мифы, Ханемия отдаленно узнает значение иероглифов и замирает будто вкопанный рассматривая цветок в вазе. Черно-синяя роза. Будто из сна, только лепестки целые. Нервные пальцы тянутся к стебельку, бережно касаясь холодных краев вазы. Китайский фарфор, тонкая работа, роспись филигранная и стоит, наверное, миллион если продавать ценителю. — Капитан! Топот ног вниз по лестнице ведущей наверх… и Сундук, нет даже не один, сундуки с сокровищами в чужих руках. Будто семейка, что жила здесь решила собрать все богатства города в одном месте. какое опрометчивое решение. Какое глупое… Казутора вертит в руках розу ожидая, что та с секунды на секунду рассыплется по полу и случится одно великое несчастье. Мертвецы оживут, на них нападут охотники на пиратов, они все сгниют в тюрьме, а море поглотит неугодных и… — Казутора, мать твою! — увесистый шлепок по плечу заставляет вздрогнуть. Ханма одаривает его привычной бритвой улыбки, слегка раздраженной, но при этом счастливой. — Чего встал, старпом? Сокровища сами себя не соберут. Роза не рассыпается, а великого несчастья не случается. Мир все еще твердо стоит на ногах. Спертое дыхание наконец отпускает. Черные кошки дрянного предчувствия трутся мягкой шерсткой о тощую грудь, намекая, что стоит уже запинать свою тревожность и наконец расслабиться. Руки ловко вырывают мешок из чужих пальцев. — Быстрее все перекладывайте, пока не наступил рассвет, из города нужно убраться до зарева! Шуджи одобрительно смеется над его словами. * Нарезка фотокарточек дальнейших событий сменяется одна за другой. Ночные кошмары все еще лижут носки ботинок, будто морские волны, но с каждым разом все меньше и меньше. Ночь сменяется днем, а усталость алкоголем. Там, где Ханемия падает, Шуджи подставляет крепкое капитанское плечо. Там, где Ханма косячит, Казутора срочно исправляет. Там, где веселье льется рекой и через край, мерцает алый огонек трубки забитой ландауном, там где разрывается тонкая ткань реальности… Казутора упорно видит рыбью чешую. Он пьян, устал и общий угар веселья зудит под рубашкой ярким фейерверком, будто украденным у кого-то с мелкого торгового судна. Эль, ром, пиво, саке… В нем алкоголя больше, чем в море соленой воды. Столы деревянные все жирные, масляные ломятся от кружек и еды. Дым коромыслом и девичий заливистый смех проституток. В общей гидре неразберихи тел, видно темную макушку Кейске, что упивается из бутылки, как в последний день. Аквамариновый кулон на шее мерцает в тусклом свете бара Тортуги, на его шее. Мысли разбиваются о дымные скалы тяжелого аромата трав. — Пошли на воздух, — его тело позорно легкое и невесомое. Шуджи чуть ли не как девицу на выданье тащит старпома к выходу из помещения. Кто-то хлопает его по плечам, щеке, дружеские подколы, след от алой помады на рубашке, кружка чего-то пенного всунутая буквально в пальцы. Среди всего этого безумия глоток свежего воздуха у моря, ощущается новым витком жизни. Уроборос замкнулся и все проблемы сжались в незначительную точку. Чешуя блестит под водой, Ханемия вспоминает розу и цепляется за кружку пива будто утопающий за соломинку. — Отдохнем тут недельку и двинемся в район северного моря, слышал, что Свастоны там навели шороху и грохнули дракона. Свастоны обрастающие жирком легенд, будто притча во языцех. И смешно и опрокинуть их хочется, Казутора тоже когда-то звали под крылышко Майки. Ну это так. Давно, не правда и сотню другую лет назад. Дым поднимающийся от трубки Ханмы вьется причудливым узором в небеса. Осколки звезд приветливо машут им, и Казутора глупо улыбается в ответ, прижимаясь спиной к фасаду здания. Все будет хорошо, лживо шепчет он уставшему разуму… Все будет. — Как скажете, капитан. Как скажите. Вода у причала идет кругами, будто нутрия нырнула под воду, но Ханемия успевает усмотреть лишь массивный плавник. Спустя пару минут, где-то вдалеке, будто бы сквозь тонкую ткань всевозможных миров просачивается негромкое ласковое пение. Наверняка кто-то из бордельных девиц старается заманить к себе клиентов. Казутора думает, что повелся бы на подобное. * Море все также бушует, корабли совершают очередной поход вокруг света. Люди рождаются и умирают. На свете есть столько нерушимых истин и происшествий, что сплетаются в единую нить судьбы. Сколько не старайся, а от себя не убежишь. Мягкий перелив аквамарина чужой шее и петля сдавливающая собственное горло. Миры совершают кульбиты, пираты находят сокровища, люди требуют хлеба и зрелищ, вешая злодеев на публику, а везде находятся свои предатели. Недостающий кусочек команды примкнувший к «Вальхалле» пару лет назад оказался грязным предателем, сдавшим их (их двоих, если смотреть правде в глаза, а не через призму «у каждого свои мотивы») за неплохую награду охотникам на пиратов и неожиданно получившего звание главы города. Тихое, почти забитое толпой: — Мне жаль, кэп, — и яркий взгляд бросаемый куда-то в сторону злосчастного особняка. Это, конечно же ложь, и Казутора сейчас про это наигранное и неискреннее «мне жаль». Ему не жаль, вот никогда и не капли. Баджи со своей философией бедняка, мальчика, что вырос в нищете и мальчика, что вскарабкался на высоты ради получения лучшей жизни. Люди внизу под деревянным эшафотом жадно ждут, когда пиратов вздернут и… Если бы это был первый раз, то стоило бы начать волноваться. Ханма — превращающийся в безумную озлобленную псину, что жаждет веселья оглядывает сборище простаков под ногами, будто он не пират, а как минимум король. Сухой песок горчит на языке и скрипит на зубах, знойное солнце опаляет кожу. И пот струится градом. Охотники на пиратов, самосуд, члены каких-то правительственных организаций. Их корабль наверняка уже в порту. План прост, среди толпы, то тут то там, мелькают знакомые лица и удивительно, насколько же Кейске опьянен своим новым положением победителя по жизни. Насколько он потерял бдительность, раз не видит такого простого плана побега. Татуировки бывшего раба, мешки под глазами и бледность кожи. Шуджи больше похож сейчас на морского черта, что с секунды на секунду потеряет контроль. Очевидно, что судьба их нынешнего (не)кусочка команды решена с кристальной ясностью. Казутора глотает обиду и горечь предательства. Не хорошее предсказание давнишнего сна начинает неспешно сбываться. — Шуджи Ханма и Ханемия Казутора! — зычный голос бес пяти минут нового главы города, разрезает ножом общий гул речей внизу, заставляя всех затихнуть. — Пираты нового света. Вы обвиняетесь в краже, разбое, убийстве предыдущего главы Понд-тауна. Шуджи сверкает желтыми очами, а татуированные руки незаметно подают сигнал множеству ребят из команды, что занимают необходимые позиции внизу. Злость щиплет кислотой грудную клетку и благоразумие летит к чертям морским, когда собственный рот, обиженно и резко выкрикивает, почти выплевывает броское: — Предатель и крыса. Черные, будто вороново крыло волосы Кейске целует прибрежный ветер. В последний раз. Руки капитана подают финальный сигнал. Баджи сверкает клыками. — Мне жаль, — глупая ложь. — Повесить пиратов. И вот в эту секунду начинается натуральный ад на земле. Роза в подсознании Казуторы и впрямь рассыпается тяжелыми лепестками по морской глади. * Револьвер ложится в руку заботливо преподнесенный неудачником палачом, что наверняка оборонялся им и не раз. На дне чужого зрачка нет и намека на испуг, панику или раскаяние, Казутора стреляет без жалости. Баджи привычно замахивается в своей финальной попытке устроить драку на прощание, жаль, что алый багрянец крови, что расцветает на его груди цветком не дает этого сделать. Простая элегантная казнь посреди всей развернувшейся бойни внизу. Бледные пальцы отчаянно сжимают окровавленный кулон с аквамарином. Свист шальной пули и горячий металл обжигающий щеку. Руки Ханмы тянут его вслед за собой. Простая истина известная всем и каждому. Беги или будь убитым. Их шумный побег будут мусолить в газетах и передавать из уст в уста. — Ну ты и навел шороху! — возбужденный вой на ухо и горячее надежное плечо. Демон, что вырвался наружу и готовый убивать ради своего лучшего старпома и команды в целом. Шуджи лучше не злить. Как жаль, что так мало народу понимает, что за демон он на самом деле. Брызги крови, визг, горячий песок под ногами и мертвенно бледные и холодные пальцы сжимающие последний осколок недобитого прошлого Кейсе Баджи. Окровавленный кулон с аквамарином теряется среди топота множества ног. Высокое солнце неспешно спускается вниз и дарит своим детям удачи, шанс на побег. Ну или хотя бы попытку на нечто подобное. * Он почти сразу понимает, что шторма не получится избежать. Шею все еще сдавливает иллюзорная петля, а руки не оттираются от крови предателя. Морской воздух и привычная качка на корабле успокаивают, но тревога выскребает все изнутри. Будто органы вытягивает и засасывает. Ханма зло раскуривает трубку стоя на носу корабля. Он тоже видит надвигающиеся облака и знает, что либо бежать в сторону запада, либо быть пойманными, либо попасть в бурю, либо… Его рубашка даже не белая. А про руки говорить страшно. Команда усталая и притихшая, скоро выполняет свою работу. Вода за бортом бьется и бочину корабля, лаская и облизывая его. Через какие-то считанные часы она будет бить похуже хулигана и заправских пиратов, пытаясь утащить их команду на дно. Казутора дышит глубоко, поднимая взгляд на небо. — Хан… — Не говори. Ничего, — электричество злости в тоне капитана сравнимы, разве что с наступающей с запада грозой. — Потом. Лаконично, зло и очень просто. Шуджи всматривается в вечность, сквозь тонкую линию горизонта. От чего-то вновь чудится, как кто-то поет вдалеке. Как тогда на Тортуге. Голос не то мужской, не то женский. И зовет он куда-то на восток. Ханемия почти готов встать у руля корабля, чтобы плыть за иллюзией. Вот же ж бред. * «Вальхаллу» шпыняет по огромным волнам будто легкое судно. Крепкие балки трещат, а внизу судя по суете началась течь. Огромное бескрайнее грозовое небо затапливает собой все и холодная вода обливает с ног до головы. Крутая качка, скользкие доски под ногами. Бегающие туда-обратно члены команды. Ханма, что смотрит только вперед и ни шагу назад. Мы умрем. Казутора понимает это до смешного отчетливо. Где-то очередные пираты грабят очередное судно. Где-то свершается извержение вулкана. Где-то рождаются дети и умирают старики. Судьбу не обманешь. Где-то сейчас, гибнут глупые пираты под гнетом безудержной стихии. Почти ничего не видно, только молния среди свинцовых облаков, что разрезает нынешнюю грустную реальность своим заревом всего на миг. Морская соль жжет глаза и Ханемии, что так отчаянно цепляется за руль, кажется, что среди волн, он видел мощный рыбий хвост и приметил знакомый блик чешуи. Не иначе бред сумасшедшего. Ресницы слипаются, Ханма перекрикивает рев грома. — Ни шагу назад! Течь внизу залатать, вперед, черт возьми! Или хотите так бездарно сдохнуть?! Его узлы крепче стали, его слова острее ножа. Трудно не слушаться капитана, что борется за корабль с бешенным остервенением. Мы все умрем… Огромная волна, больше мачты, слизывает с палубы пару человек. Огромная волна, что больше фальш-мачты… слизывает Казутору вместе с собой унося его далеко за борт. Последнее, что чувствует и слышит Ханемия перед тем, как полностью погрузится в темноту под толстой толщей воды, это выкрик Шуджи. Капитан зовет его по имени в последний раз. * Это меньше похоже на поцелуй и больше напоминает попытки протолкнуть хоть немного воздуха в легкие, что горят огнем. Теплое дыхание рот в рот, солнечные блики, что пробиваются сквозь веки, ладони на груди, что давят в район солнечного сплетения. Ханемию тошнит остатками морской воды и желчью. Повернутая в бок голова и ладони, что заботливо осторожно вытирают рот. Его возвращают в этот мир по кусочкам, не спеша. Шорох кожистых крыльев, шум прибрежной волны и крики чаек в высоком небе. Ощущение горячего песка и чужие губы, что все еще отчаянно прижимаются к его рту. Ханемия рефлекторно отвечает на поцелуй. Ну или его подобие. — А ты живучий, старпом «Вальхаллы», — ласковые руки убирают пряди с лица. Чужой голос — журчание ручейка среди гор, объятья ветра и зов моря. — Только так и не научился слушать. Казутора разлепляет тяжелые воспаленные веки и смотрит с секунд тридцать на расплывающееся перед глазами лицо юноши. Молодость, сияние кожи, золото волос и… будто чешуйки на щеках. Магнитные голубые глаза из сна. Тонкие пальцы ведут неровную линию по коже. — Кто? — хриплый лай собственного голоса не пугает незнакомца, он светлый, будто шагнул из книжек мифов и легенд. Спокойный и такой уверенный. Он знает это лицо? Кажется, видел на листовках? — Кто ты? Дурацкий вопрос, что преследовал его в кошмарах. Дурацкий вопрос, что сломал ему голову. — Чифую. Чифую Мацуно. Зов из пустоты. Негромкое пение. Чешуя на щеках. Он знает это лицо, потому что видел сотню раз среди листовок. Он знает о сказках и мифах. Он знает, что таких, как Чифую быть в природе не должно, но… Голос, что способен влюбить и убить корабли. Голос, что звал его все это время. Голос, что чудился ему… — Сирена, — соль жжется на губах. Мацуно ласково накрывает его лоб ладонью и подтягивается на руках выше, задевая ноги чем-то тяжелым и массивным. Опускать глаза выше и проверять свою теорию не хочется от слова совсем. Но кажется Ханемия точно знает, что увидит если все-таки решится. — Не думай сейчас ни о чем… Это глупо. Воспоминания накатывают девятым валом с новой силой. Он просто… не может не думать! — Моя команда, — попытка приподняться не венчается успехом. Чифую цокает языком и нечто тяжелое и склизкое, будто в рыбьем жире, обвивает ноги Ханемии. — Отдыхай. Я расскажу тебе все остальное потом. Прежде, чем очередной протест успевает сорваться с губ, негромкое пение встает клином поперек горла Казуторы и душит его тягой провалиться в сон. И это как минимум не честно. * Он слышал сказки, слышал, как пираты на Тортуге шептались, передавая из уст в уста, какое сокровище таскается за капитанов Свастонов. Слова врут, а глаза нет. Чужой образ вновь вспыхивает под веками, ровно так же ярко будто Чифую склоняется над ним вновь. Мягкость чужих губ, тяжелый хвост, обвивающий ноги, чтобы не двигаться лишний раз. Оторвать бы руки тому, кто писал портрет пирата Мацуно для листовки… Мысли хаотично плывут в голове нестройной бушующей рекой. Грудь вновь сдавливает осознание всего произошедшего за такой короткий срок. Отзвук голоса Ханмы тонет в печали и глупой надежде, а вдруг команда пережила шторм и смогла спастись. Умелые руки быстро меняют повязку на голове, оставляя влажный след на коже. Ханемия открывает глаза. — Обещаю не усыплять, если больше не будешь предпринимать попыток подняться, — его голос все еще манящий и ласковый и глаза сияют переливами топазов. Скромная сочувствующая улыбка на нежных губах. Казутора думает, что это все еще не честно. Не то чтобы кто-то сейчас интересуется его мнением. — Что случилось? — самый первый и важный вопрос, что хранит в себе отголоски последующих. И Чифую понимает каких именно. Он отводит взгляд, пока Ханемия старается сосредоточится на чужом миловидном лице. — Корабль налетел на скалы, — емко, но столько трагедии в одних словах ранят куда больше, чем пуля под ребра. Казутора знает, о чем говорит. Журчание холодного ручейка рассказа из чужих уст нарушается лишь музыкой ветра, что повешена над входом в… бунгало, Ханемия думает, что это бунгало. Здесь тесно, все пахнет деревом и мир за приоткрытой тканевой шторкой сияет кусочком моря и пляжа, на котором он вероятнее всего очнулся ранее. Мацуно неуверенно сжимает его руку, сейчас он меньше сказочная притча и больше человек, хотя бы по той причине, что видны его ноги и одет он вполне себе, по… пиратски. Даже верится, что он член чьей-то команды, а не небылица из маминых рассказов. Почему я? Почему сейчас? Как долго ты следил? Чифую Мацуно… зачем? Сквозь игольное ушко его мировоззрения, Ханемия просто не понимает. — Я не смог бы спасти их, даже если бы захотел, — он по кошачьи щурится. Может быть это ложь, а может быть и правда. Трудно удивляться хоть чему-то когда твой мир буквально разрушился. Почему? Почему? Почему? Почему именно я? — Почему? — Почему именно ты? — у Мацуно прохладная кожа. — Майки искал хорошего навигатора в команду. Выбор был слишком очевидным, и он просил проследить за тем, чтобы с тобой ничего не случилось до встречи с «Вальхаллой» на севере. Вот я и следил. — На Тортуге, и перед кражей и сны… Это все ты, — голова ноет и Казутора беспомощно тянется ладонями к вискам. Сирена сжимает его запястье в своих руках. Тонкие прозрачные заостренные коготочки впиваются в кожу. — Я наблюдал, и чем больше наблюдал, тем больше тянуло к тебе, — его дыхание свежесть моря и свободы, его слова неприятно колют под ребрами. — У тебя есть время подумать над предложением капитана до его прибытия сюда, но Майки… Он знает. Знает, знает, знает, правда. Это все не секрет и так очевидно. Его звали в команду далеко не намеками и не раз, но… — Это предательство. — Твоя команда мертва, на тебя ополчилось правительство пары государств и охотники на пиратов. Если хоть кто-то узнает, что член «Вальхаллы» жив… Ничего хорошего из этого не выйдет, — слова разума. Но не сердца. Ладони разжимаются и отпускают его руки из своеобразного захвата, мелкие полукружья, метки от когтей остаются на коже. — Никто не просит ничего взамен, пойми это. — Я знаю, — роняет тяжелыми гранитными камнями по постели Ханемия. И это все что может сказать его бестолковый рот. * Чифую осторожен. Его интерес — это острое кошачье любопытство. Он меньше человек и это заметно. Хотя под влиянием своей команды он заметно мимикрировал под кого-то… нормального. Не пугающего. Хотя острые мелкие зубы и привычка шипеть на чаек порядком пугает временами. Казутора тоже учится. Жить с нуля, читать принесенные на остров на отшибе этого мира газеты, что пестрят заголовками о потонувшей «Вальхалле». Он учится жить с мыслью, что как раньше не будет и весь его хрупкий мир, сейчас надо собирать буквально с нуля. «Никто не просит ничего взамен.» Звучит почти как издевательство. Ханемия готов рассмеяться от иронии ситуации. Ему оказывает явные знаки внимания сирена, а он кажется потерялся в этом мире окончательно. Это трудно не почувствовать особенно эти пронизывающие кожу взгляды. Когда он меняет повязки или помогает с чем-либо. Когда рассказывает о приключениях, периодами слишком засматривается на своего собеседника. Он улыбчив, спокоен (если его не бесят чайки) и… То как трансформируется в сирену, когда ноги покрываются тонкой пленкой чешуи, неспешно превращаясь в мощный рыбий хвост. Это завораживает. И это подкупает. Он говорит много и ни о чем. Он поддерживает. Не всегда умело, но он старается. Так же, как сам Казутора старается не думать о будущем и о том. Что его небольшая передышка в бескрайнем море и этом островке закончится либо в тюрьме, либо на чужом корабле. Пират выныривает из своих мыслей под чужое злобное шипение. Чифую трясет мокрым золотом волос в разные стороны и подтягивается на руках взбираясь на огромный валун, при этом отчаянно сжимая в зубах дрожащую в предсмертных конвульсиях рыбину. Вид при этом у сирены максимально забавный, хвост на ходу трансформируется в ноги, а сам нагой и абсолютно без стеснения забирается на нагретый солнцем камень. — Рыбу? Не глобальные вопросы бытия по типу: а точно ли стоит есть ее? Она сырая и бывала в чужом рту… Хотя последнее не проблема учитывая подобие искусственного дыхание, что было между ними. — Я приготовлю? — вторая попытка, неуклюжее предложение совместного ужина и когда Мацуно такой… Ему трудно отказать. Растерянный и смешной будто ребенок, что учится понимать мир взрослых. — Приготовим вместе. Кажется, ему и впрямь нравится эта идея. * После того, как его снесло штормом в море, нога побаливает, но с каждым днем все меньше и меньше. Отголоски боли наступают только в душе, а неизбежное осознание, что выход у него только один, если так посудить, дают забыть о ней совсем. Руки Ханемиии порхают над разделочной доской, пока Мацуно наклоняясь слишком близко к столу рассматривая рыбьи потроха, будто углядел в них пророчество или смысл жизни. — Ты готовил… На своем корабле? — Редко. Один раз заменял кока полтора месяца, потому что предыдущего подстрелили охотники за пиратами, — голова не помнит, а вот руки… руки делают все сами. — Поэтому и наловчился. Потроха все твои если ты их люб… Договорить не выходит. Да и нет смысла. Длинный раздвоенный язык сирены мелькает между губ последнего, а потом он чуть ли не слизывает с доски остатки рыбьих потрохов. Что ж. У каждого свои странности. * Рыба со специями и картошкой скворчит на тяжелой чугунной сковороде, пока кухню наполняют ароматы еды и… негромкое пение. Слов не разобрать, но это красиво. Ханемия заслушивается. Древний тягучий язык морских жителей. Песня, что способна утянуть на дно морское целые вереницы кораблей. А тот, кто поет ее выглядит таким невинным и светлым. Казутора прикрывает глаза рефлекторно помешивая ужин деревянной лопаткой. Мед, время, песнь моря и его ребенка, что теперь живет на суше. Трогательная мелодия, разливающаяся в душе. Длинные пальцы обнимают запястье Казуторы. Все, что он видит и слышит… это зов воды и морская соль, что оседает на коже. Все что ему надо и необходимо сейчас, как воздух это губы напротив. Он тянется навстречу Чифую, пока тот резко не замолкает. Теплое дыхание обжигает губы. — Я хочу, чтобы это было добровольно, — негромко признается он. — А не из-за песни. Ты никому и ничего не должен. Сирена с грустными глазами цвета сапфиров. Сирена, что в некоторых вещах гораздо больше человек, чем все остальные. Ханемия поддается вперед, ласково накрывая губы Мацуно своими. Это меньше поцелуй, больше попытка выразить свою благодарность и чувства, что несмелыми ростками откликаются на чувства самого Чифую. Это не от безысходности, точно нет. Их губы сталкиваются и Мацуно забавно приоткрывает рот позволяя языку человека проскользнуть вовнутрь. Провести кончиком по кромке зубов, задеть чувствительное небо. Ладони смыкаются на чужой талии. Казутора оттягивая зубами нежную нижнюю губу сирены напоследок перед тем, как отстраниться. Добровольно — это не то слово. Взаимно — точно да. — Я бы хотел отправиться с тобой в море. Легкий спелый румянец растекается по бледным щекам сирены. Корабль Свастонов официально должен прибыть на остров через три дня. Кажется, Казутора окончательно определился с ответом.