Досчитать до двенадцати

Шино завязывает лямки воротника бантом. На ногах у нее пока что домашние ботинки, у ног рюкзак. Рюкзак маленький, да и она все равно понесет все самое важное в руках… Одноразовый талон-портал, выданный Готом, она сжимает крепко-крепко, так что брату приходится, легонько поглаживая ее по голове, сказать ей, что так делать не стоит. Талон может порваться. Шино испуганно разжимает пальцы, талон вылетает из рук. Легким, окоченевшим, жухлым осенним листом он плавно падает на пол.   Гот тепло ей улыбается и поднимает талон с пола, вкладывает ей в руку. А может он улыбается и не тепло. Просто в холодной комнате любая улыбка подобна вышедшему из-за тучи солнцу.   «Все будет хорошо», – он шепчет. С кряхтением и вздохами встает из полуприсяда во весь рост. Хотя он все еще невысокий, не сильно выше Рейвена. Может, это лишь потому, что он часто сутулится.   Гот выскакивает из комнаты, кажется, его кто-то позвал, наверное, отец. Шино снова остается одна. В рюкзак она кладет бинты, обезболивающие, пару тяжелых шприцов, цветастые пластыри. В руках, кроме мятого талона, она теперь сжимает и полиэтиленовые пакетики с надежной застежкой. Их целых два, и оба слишком большие. Шино безучастно взирает на них. Кладет на пол. Надевает толстовку с длинными рукавами, безмерным капюшоном, спадающим на плечи, и глубокими карманами. Когда она выйдет, родители обязательно спросят ее, почему она так вырядилась: толстовка белая, когда-то ее носил то ли Рейвен, то ли Гот, а, может, и оба. Шино кладет в карманы пакетики и талон. Потом придется прятать руки в карманах, чтобы ничего не выпало. Девочка подходит к зеркалу, накидывает на себя рюкзак и оглядывает себя. Все так же безучастно. На голову она накидывает белый капюшон, который падает ей на глаза, но она придерживает его рукой.   В комнату заглядывает Рейвен. Без стука. Завидев Шино, он вздрагивает, но глаз не отводит. А кажется, что хочет. Но нет. Вместо этого, он, тихонько, размеренно шагая, скользя как тень, подходит к сестре. Он встает рядом и поправляет ей капюшон. Похлопывает по плечу. А взгляд его гуляет по зеркалу.   Зеркало старое, оно еще при Готе было, а, может, и до него. Его никто и никогда не протирает, только если рукавом или костяшками пальцев. Рукав оставляет длинный развод, а костяшки – тонкую царапину. Рама у него такая же покоцанная, как и поверхность. Но зеркало, несмотря на многолетние слои пыли, на многочисленные царапины, все еще стоит и отражает все вокруг. И лишь чуть искажает.   – Ты готова? – спрашивает Рейвен шепотом. Взгляд наконец фокусируется. Он смотрит в свои, немного мутные, глаза в зеркале.   Шино вздрагивает и кивает. Капюшон снова падает ей на глаза. Рейвен выдыхает и легко поддевает его пальцем, снимая с сестры.   – Точно? – брат чуть поворачивается к ней, взглядом скользит по напряженному лицу.   И Шино кивает. Кивает, и на этот раз капюшон не спадает ей на глаза.   – Ну, тогда… – вздыхает Рейвен. – Ни пуха, ни пера! – ежится он поначалу, но тут же выпрямляет спину, будто в нее вставили стальной стержень.   Шино прислоняется к Рейвену, а тот ее приобнимает рукой, то ли крепко, то ли просто рука у него тяжелая. А сам смотрит себе в глаза и протирает зеркало рукавом: пыль сметается, остается на рукаве, а глаза размываются.      ***   – Ни пуха, ни пера… – неслышно шепчет Гот, когда Шино натягивает дорожные сапожки и, с натянутой улыбкой и Инком с тростью рука об руку, вышагивает через дверь.   ***   К парку они приходят часов в семь вечера. Даже в свете падающего солнца его железобетонная, цветастая громадина сверкает и слепит глаза. От нее несет приторной сладкой ватой и попкорном, она восседает на холодной бетонной платформе, а вокруг клонится сырая трава.   Папайрус улыбается широко и остро. Он весело вышагивает к ним, краем глаза поглядывая на притаившуюся за спинами взрослых Шино с увесистым рюкзаком. Инк стоит с нею рядом, навалившись на потрескавшуюся трость. Он мягко улыбается и завороженно смотрит на сияющее всеми цветами радуги чудо, раскинувшееся перед ним. Рейвен и Гот стоят за их спинами. Рейвен сжимает косу до трещин. Гот сжимает его плечо. Медь неприятно холодит кости сквозь одежду. Гот в упор глядит на дядю. Когда и Папайрус кидает на него мимолетный взгляд, он кивает куда-то в сторону. Папайрус, хотя и хмурится с секунду, кивает в ответ. Он подходит все ближе и ближе, и вот его взгляд останавливается на брате.   – Brother! (брат!) – приветствует он Рипера. Рипер, держащий в руках огромную сумку с торчащим из нее пледом, расплывается в чуть самодовольной улыбке, но Папайрус предпочитает этого не замечать. Хотя бы первое время.   – Hello дэр, (здравствуй) – кивает он. Папайрус театрально вскидывает брови.   – Accent? Oh, brother, wouldn’t have ever expected that from you! (Акцент? Ох, брат, такого от тебя я не ожидал.)   – Oh? So, you gut a bone t’pick wif it? (Да? И он раздражает тебя до дрожи в костях?) – спрашивает Рипер, а улыбочка его идет нахальными трещинками.   – Brother! (брат!) – восклицает Папайрус возмущенно, сквозь смех, пробирающий до костей.   Гено рядом нервно хихикает и прячет лицо в шарфе. Ни Шино, ни Рейвен, ни Гот не издают ни звука. Инк мягко посмеивается и подается вперед.   – Инки! – обращает на него внимание дядя, распахивая руки для объятий, подхватывая мальчонку и крутя его по воздуху. – Как дела?   – Хорошо, спасибо, – отвечает Инк скромно, как только вновь чувствует твердь земли под ногами.   – Marvelous! (чудесно!) – улыбается Папайрус, легонько похлопывая мальчика по спине. Он внимательно смотрит на остальную компанию. – Кто еще со мной?   – Я, – говорит Шино высоким-высоким птичьим голосом, и выступает вперед. Она тихонечко, мелкими шажками-прыжками, подбегает к ним. Рюкзак ее громыхает и трясется с каждым прыжком, тянет ее вниз. Шино покрепче хватается за лямки, проверяет, чтоб не спал. В кармане толстовки проверяет небольшой бумажный талончик и пакеты.   – Хорошо, – кивает Папайпус. – Кто-нибудь еще?   – Рейвен? – тихо подает голос Инк. Он глядит брату в глаза, почти что умоляюще. Даже выступает вперед. Рейвен резко, испуганно делает шаг назад.   – Прости, не сегодня, – говорит он с виноватой улыбкой на лице.   Инк хмурится. Он поглядывает то на Шино, то на Гота, то на Рейвена. Хмурится все сильнее и сильнее… Пока наконец не вздыхает, тяжело и грузно. С привычной улыбкой, мягкой, улыбкой меланхолика, он вновь смотрит на дядю. Тот аккуратно поглаживает его по голове и в упор смотрит на Гота. Гот отвечает на взгляд, зрачками указывая на родителей.   Порыв холодного ветра. Гено ежится, его пробирает даже через ткань толстовки. Рипер накидывает на него крыло, черное и жесткое. Гено благодарно падает в него спиной, поглаживает торчащие во все стороны вороные перья. Рипер, все еще сжимающий огромную сумку с пледом, делает шаг вперед, и в сумке что-то звякает. Папайрус хихикает.   – Удачно вам провести время, – подмигивает он. Гено фыркает, лишь глубже зарывшись в шарф. – Я за ними пригляжу, – похлопывает он детей по светлым макушкам.   – Тогда мы ретируемся, – салютует Рипер двумя пальцами, и сумка почти вываливается у него из рук. Стекло пронзительно звенит, а Гено, чертыхнувшись себе под нос, хватает ее за лямки, поднимая осуждающий взгляд на Рипера. Тот лишь беспечно пожимает плечами, мечтательно глядя куда-то в никуда.   – Have a great time, y’all, (Прекрасного вам времени препровождения) – говорит Рипер напоследок и, чуть прижав Гено крылом, отходит от парка, ступает на сырую, холодную вечернюю траву. Папайрусовского недовольного SANS! отправленного ему вдогонку он уже не слышит, а может и просто игнорирует, посмеиваясь себе под нос…   Дядя лишь недовольно качает головой. Он с пару секунд смотрит паре вслед, чтобы после хлопнуть в ладоши.   – Что ж, дети! – декламирует он энергично. – Идите займите место в очереди за ватой! А я скоро подойду, – он выразительно смотрит на Гота.   Как только младшие дети наперегонки бегут к парковым воротам, искать заветную сахарную вату, о которой до этого они слышали лишь из книг, Гот быстро кивает Рейвену, со сведенными к переносице бровями, все еще вцепившемуся в собственную косу мертвой хваткой. Тот сглатывает и кивает в ответ.   – Все помнишь? – тихо переспрашивает Гот.   – Ебать у тебя вопросики пошли, – нервно произносит Рейвен. Гот морщится. – До скорого свидания… – проговаривает Рейвен в пустоту перед тем, как исчезнуть в портале. Гот даже не успевает заметить, как он успевает этот портал открыть.   Папайрус недоуменно вскидывает брови. Гот вздыхает, тяжело, горько.   – Нам нужно, чтобы ты довел их до колеса обозрения. Дальше Шино знает, что делать, – говорит он холодно, но голос его еле слышно подрагивает. Папайрус хмурится.   – Лайф знает? – спрашивает он.   – Жизнь не в курсе, нет.   – Но скоро будет, да? – говорит Папайрус опасливо, напряженно.   Гот вздыхает, кивает, сжимается. Брови ползут к переносице, летят к ней, и он старается изо всех сил не скорчить отчаянную гримасу.   – Я прослежу за тем, чтобы она могла лишь догадываться, – говорит он.   – And so we part… – произносит Папайрус тихо.   – Что? – переспрашивает Гот.   – Надеюсь, у вас все получится.   Ответом ему служит утвердительный кивок.   ***   – Красное?   – Только не говори, что ты взял белое.   Рипер смеется, открыто, так, что на уголках глазниц выступают слезы. Гено, сидящий рядом на пледе, вяло улыбается, ежится от холода. Черные перья тыкаются в скулу, а он их легонько поглаживает. Холодная земля под пледом, отсыревшая трава пахнут болезненной свежестью. Вдали мигают своими цветными фонариками аттракционы, ярче звезд, ярче месяца на небе.   – Взял, – говорит Рипер, доставая два бокала и бутылку красного.   – Зачем? – вскидывает Гено бровь.   – Ты в последние время… Непостоянный, – постукивает Рипер костяшками длинных пальцев по бутылке, с силой вырывает из нее пробку и разливает кровавое вино по бокалам.   Гено осторожно сжимает бокал пальцами. Сквозь полупрозрачную красную дымку сочные краски юных сумерек становятся старше и зрелее, мерцающие звезды меркнут. Рука Гено подрагивает, и вино идет рябью. Огонек глаза отрешенно гуляет по стеклу, по легким волнам.   Рипер дотрагивается рукой его плеча.   – Точно красное? – спрашивает он серьезно. Гено жмурится с секунду и, не ответив, глотает вино в один присест.   Рипер недоуменно приподнимает брови. Гено морщится, мотает головой, сглатывает послевкусие.   – Как было горьким, так горьким и осталось… – подставляет он бокал для новой порции.   Рипер наклоняется, подливая вина в чужой бокал, покручивая свой в ладони. Перья попадают Гено в нос. Он чихает от пыли, от щекотки. Чуть не разливает вино, но вовремя спохватывается, и из бокала не выплескивается ни капли.   Рипер отпивает чуть-чуть, прикрывает веки, расплывается в блаженной улыбке. Холодный ветер оглаживает не скрытое за складками капюшона лицо. Трава вокруг чуть щекочет вытянутые ноги.   – За вас, за нас и за фейерверки? – спрашивает Рипер, приподнимая бокал.   – Фейерверки еще не начались, – вздыхает Гено, нежно и обреченно, и чокается.   Два бокала звенят, дрожат, опустошаются. Один из них ложится на плед, а другой наполняется вновь и вновь, пока в бутыли почти ничего не остается. Последний, пока еще полный бокал, теперь он стоит на складках темного балахона. Черные крылья опадают наземь, и Рипер, улыбаясь безмятежно, с настежь распахнутыми чернеющими впадинами, глядит высоко-высоко, на небо, где, несмотря на парковую люминесценцию, заграбаставшую себе все свет и внимание, висят аккуратные звезды и бледный полумесяц, худой, осунувшийся и сутулый.   Гено на него даже не взглянет. Он смотрит на черные, винтажные перекладины чертова колеса. Они похожи на спицы велосипедных колес, лишь двигаются медленно, будто велосипед толкает какой-то непутевый ребенок. Они перекатываются томно, напряженно, никогда не замедляясь, не делая остановок – вечность. Кабинки дрожат, качаются из стороны в сторону, как травинки на ветру. Он этого не видит, лишь знает. Гено хмурится, щурит глаза еле заметно, и тоже начинает покачиваться. А его взгляд все скачет по чернеющим кабинкам…   По каемке бокала стекает бордовая капля и падает на пальцы. Гено вздрагивает, отряхивает руку, не переводя взгляда. Бокал падает на плед с глухим стуком. Рипер смотрит сначала на бокал, потом на Гено. Одно из крыльев тихонько перелетает с травы на чужую спину. Оно мокрое и сырое. Гено ежится, но покорно ложится на жесткие перья, с повисшими на них комками пыли.   – Все с ними будет в порядке, – отзывается Рипер эхом, эхом не сказанных слов. Алкоголь его будто и не берет совсем…   Гено передергивает плечами, хмурится лишь сильнее: – Думаешь?.. – спрашивает он сипло, на выдохе.   Рипер пожимает плечами и тоже смотрит на чертово колесо, продолжающее ползти по начавшему твердеть ночному воздуху. Иногда он поглядывает на Гено, хотя тот этого, конечно, никогда не узнает. – Конечно… – Рипер склоняет голову набок. Крылом он все так же ненавязчиво поглаживает чужую спину. – Вон, даже ты уже на дому целыми днями не сидишь, – говорит он с тонкой трещинкой улыбки.   – Рипер! – Гено восклицает тихо, безразлично, порывается закатить глаз – передумывает.   – И настроение по живее будет… – продолжает Рипер, как ни в чем ни бывало. Он пододвигается было чуть поближе, и почти опрокидывает бокал. Спохватывается вовремя, на плед не падает ни капли.   Гено кладет ему голову на плечо и вздыхает. Рипер лишь легонько гладит его по голове острыми пальцами.   – Прости за тогда… – вполголоса произносит Гено.   – А? – переспрашивает Рипер.   – Тогда, недавно… – Гено с усилием привстает, поворачивает голову к Риперу, еле заметно морщится, совсем незаметно. – Когда мы… Повздорили…   – А-а-а, – протягивает Рипер все с той же улыбочкой чуть-чуть умалишенного. – Все в порядке, все пучком.   Гено отстраненно кивает и снова устраивает голову на чужом плече, пальцами перебирая жесткие, отдающие сталью вороные перья.   – Потом, кстати, Инк заходил…   – Что? – и только что водруженная на плечо голова вновь взмывает в воздух.   – У него был кошмар, – говорит Рипер. – Он прибежал весь заплаканный…   – А ты?   – А я, что я, – грустно улыбается Рипер. – Дал ему пару капсулок.   – Пару?   – Одну. Педант.   – Просто проверяю, – хмыкает Гено. – Надо будет Рэву сказать спасибо…   – Надо будет… – соглашается Рипер, переводя взгляд на звездное небо. – Скоро должны начаться фейерверки…   – Надо будет что-нибудь передать через Гота… – продолжает Гено, задумчиво.   – Шарф? – спрашивает Рипер. – Красный?   – Нет, синий, – недовольно говорит Гено.   – Ну, это обязательно… – рассмеивается Рипер неслышно. – Сам свяжешь или тебе помочь?   – Можешь заткнуться, будет лучшей помощью, – тепло говорит Гено, тоже переводя взгляд на блеклые звезды и на вырезок полумесяца.   – Обязательно, – повторяет Рипер, вновь со своей блаженной улыбкой бога смерти. – Скоро начнутся фейерверки, как бы не пропустить…   – Такое пропустишь, – отзывается Гено. – Ты когда-нибудь до этого фейерверки видел?   – Не то, чтобы…   – Они громкие. И…   …И Гено продолжает что-то говорить, хрипло, сипло, вполголоса, вполглаза глядя на бесконечное небо. И Рипер продолжает высвечивать своей улыбкой блаженного, поглаживая супруга по спине, голове, плечам, шее…   А на темном небе зажигаются цветастые взрывы. Громкие, пронзающие, рвущие человеческие уши, коих у них нет. Красный, желтый, голубой, снова красный.   Фейерверки также цикличны, как и чертово колесо.   И там, на чертовом колесе, слышится треск рвущегося талона и хруст костей.   Полный бокал вина опрокидывается на плед, когда складки, на которых он стоит, внезапно взмывают вверх.   ***   Шино не помнит.   Шино не помнит, совсем ничего не помнит.   Или почти не помнит… Руки у нее мокрые, кто-то яростно трет их салфеткой. Взор накрывает дымка, и ее безумно клонит в сон. Она сглатывает рвотный ком в горле и закрывает глаза.   Она помнит Гота. В руках у него белая толстовка в страшных черных пятнах, которые точно не отмыть. Он хватает ее рюкзак, тот расходится по швам. Ныряет в него рукой, шарит с пару секунд. Залезает в рюкзак с головой, падает на колени. Все вокруг заполняют белые черви бинтов. Полиэтилен мерцает в свете фейерверков, красным, желтым, голубым, снова красным. В пакетике что-то черное, глухое, словно пустота.   Она помнит свои руки. Они грязные и липкие, с какой-то рваной бумажкой, разорванной точно по середине. Бумажка мятая, скомканная, но видны ровные, острые края. Будто рвали бумажку быстро, четко, молниеносно.   Она помнит Рейвена. Он бегает глазами по воздуху, руки наотмашь по сторонам, в одной из них сияет острие косы. Оно сверкает молнией, рассекая пространство, раз, и два, и три. Рванными, рубленными кусками в воздухе висят лохмотья, слепящие больничной белизной. А Рейвен все рубит и рубит…   Она помнит дядю Папайруса. Он, даже в черноте старой, промозглой ночи, кажется белым, плавным. Расплывчатым и полупрозрачным, как лунное озеро. Он хватает ее за шкирку. Он цепенеет. Он тащит ее прочь за длинный капюшон. Он осторожно похлопывает ее по плечу, пока она передвигает ногами. Он что-то кричит двум фигурам в далеке, красной и черной. Он лишь безвольно открывает рот.   Она помнит вино. Оно разлито по траве, протекает на асфальт, течет по пледу из разбитого бокала. Или просто свет так странно отражается в нем, что он похож на мириады осколков. Она смотрит на него и не отводит глаз. И ей кажется, что вино должно быть черным.   Она помнит сахарную вату, фейерверки и колесо обозрения.   А еще она помнит чужие ладони на спине и холодные сжатые веки.