Зачем тебе наши слёзы?

«Милосердие для слабых, Сильным яду из флакона. Мне бы слабость, я тогда бы Не стоял у Рубикона»

Маленькое существо сидит в тени громадных ветвей, окружающих его со всех сторон своей зелёной тюрьмой. Оно маленькое, но не мелочное — мелочен гнев, мелочна злоба и зависть, но в его сути живёт ненависть. Оно было солдатом, что сжимал холодный металл орудия, теперь он сжимает руки в кулаки, исходя бессильной яростью. Его глаза горят также, как горит огонь кузнечной печи, в которой куют стальные клинки. Губы упрямо сжаты, став единой острой щелью на лице. Он готов убивать, прямо сейчас. Да, он безоружен, но у него есть цепкие пальцы с острыми ногтями, есть частокол зубов во рту, есть горящие глаза. Он зол, он хочет драться, но и ему свойственен страх. Высокое существо стоит перед ним, ласково улыбаясь. Пара миндалевидных, раскосых глаз смотрят с искренним интересом и любопытством. Розоватая кожа похожа на мрамор, но тело словно выведено пером на бумаге, столь оно изящно. Тонкие черты лица и осторожные, плавные движения заставляют вспомнить о Прекрасном Народе из кельтских легенд. Текучее зелёное одеяние создаёт странный контраст с черной военной формой солдата. Существо подходит ближе, на лице нет ни страха, ни гнева, ни печали- зато есть интерес. Оно склоняется над своим пленником — над тем, кто недавно пронзал штыком его соплеменников, но не смог бороться вечно. Раздается тихий, вкрадчивый и мелодичный голос существа, говорящего на том же языке, что и солдат, причем идеально, без акцента и погрешностей. — Здравствуй. Ваш народ сильно заинтересовал меня. Почему вы на нас напали? Вам не хватает еды или ресурсов? Мы могли бы вам помочь... Хриплый голос солдата прерывает его собеседника на полуслове. — Всего нам хватает... А вы, черти, жить недостойны. Мы пришли сюда, чтобы облить эту землю вашими слезами! Существо даже не ведёт бровью в ответ на резкие фразы. Лишь в глубине его глаз на мгновение сверкает какая-то эмоция, но тухнет также быстро, как вспыхивает. Оно продолжает улыбаться. — Но зачем вам наши слёзы? Солдат молчит, ответ не следует за вопросом. Существо тоже хранит молчание, ожидая хоть что-то от своего собеседника. Однако тишине не суждено было развеяться... Идут минуты, часы, дни. В глазах солдата постепенно пропадают и ненависть, и страх- их место занимает тоска, похожая на пасмурное осеннее небо. Он много бы дал за то, чтобы увидеть такое небо, за ливень, холодный ветер и промозглую погоду. Но здесь, в этом проклятом Саду всегда прекрасна погода. Это вызывает горькую, злую насмешку на губах солдата: существа, что контролируют даже погоду, умирают так легко, от пули и штыка, словно обычные смертные. И так, то с тоской, то с насмешкой, воин коротает время в зелёной темнице. Она просторная, удобная, но ему она кажется слишком тесной. Ветви и листья давят со всех сторон, ничем в сути не отличаясь от решёток и проволоки. Солдат понимает: какими бы великодушными и слащавыми ублюдками не были те, кто держит его здесь, они не выпустят его. Ведь он опасен, в отличие от них он обучен величайшему искусству этого мира — убийству. Они хрупки и слабы, эти жалкие подобия эльфов и херувимов, и поэтому они его боятся. Но и он сам держит в себе страх и тревогу, ведь кто его знает что будет завтра. Солдат решает что от страха нужно избавляться. То существо, что приходило первым, сейчас редко появляется в его камере. Однако вообще все, кого он видел, появлялись лишь несколько раз, и никто из них не говорил. Все с до тошноты заботливым видом подходили, приносили еду и питье, разбирались с мелкими проблемами. Однако никто из них не задавал вопросов, и солдат даже был рад этому — не придется давать ответы. Однако, так длилось недолго. Проходит пара недель, и первый из них возвращается обратно. Похоже у них есть какой-то график, которого они придерживаются. Любопытство в глазах существа горит также ярко, как горело в первый день пребывания солдата в этом месте. Оно улыбается привычной, задумчивой улыбкой, подходя к узнику и садясь напротив него, на мягкий растительный покров. Существо читало отчёты о поведении объекта своего интереса, думало и гадало. В чём причина ненависти? Откуда злая ирония в его словах? Зачем он и его собратья приходили убивать? Вопросы не давали существу покоя. В его мире слов и договоров убийство кажется чем-то непостижимым. Это даже не преступление, нет, это просто странная девиация, какое-то занятное явление. А тут целый народ, для которого это не просто нормально, нет, это обыденность. Народ, что подобно вирусу двигается по мирам, захватывая их, проливая кровь и слезы. Зачем им они? Существо, в этот раз, задаёт вопросы не сразу. Подперев голову изящной рукой, оно с интересом смотрит на солдата. — Здравствуй. — Чем обязан? — отвечает тот хриплым, монотонным голосом. Солдат совсем не рад появлению здесь приставучей гниды, но следующая фраза существа кажется несколько необычной. — Я просто пришел поговорить. Как я вижу, тебе здесь одиноко, а у меня есть свободное время. Меня зовут Аксели, а тебя?.. — Григорий... — солдат немного непонимающе смотрит на своего собеседника. Просто поговорить? С чего он взял что ему интересны разговоры? По мнению Григория, простые разговоры здесь были неуместны, но существо так явно не считало. Разговор был недолгим и неуклюжим. Один из собеседников не знал о чем говорить, а второй вообще не желал поддерживать светскую беседу с врагом. Однако, несмотря на явное любопытство, Аксели так не задал ни единого вопроса на интересующую его тему. Он вообще не задавал вопросов, говорил лишь сам- словно заранее знал что не получит внятного ответа. Какое-то время спустя солдата стали выпускать на небольшие прогулки. Это стало буквальным глотком свежего воздуха для него. Григорий с непонятным для самого себя интересом рассматривал строения Сада, необъяснимо странные для него. Они не были похожи на нормальные дома, эти странные постройки на деревьях, что сливались с ветвями и листвой. Вскоре солдат понял что они и были этими деревьями — дома, выращенные прямо из семян. Иногда он видел и сам процесс постройки- смотрел как растительная биомасса, подвластная неведомой силе, течет и меняется, формируя нужные формы. Таким здесь было все, от дорожек, по которым он ходил, до ветвистого, прозрачного, невероятно огромного купола, под которым и создавалась вся эта искусственная экосистема. В очередной раз Григорий задумался над тем, почему эти существа, подчиняющие себе законы природы, меняющие мир вокруг себя по щелчку пальца, не могут дать им никакого отпора. Задумываясь об этом, солдат начал замечать полное отсутствие на улицах существ с оружием, или существ, что должны были бы следить за порядком и пресекать преступления. Никаких мер безопасности, лишь хрупкий зелёный мир и хрупкие существа, что его воздвигли. Страх, что прятался в сердце Григория, начал умирать. Разговоры с Аксели стали такой же обыденностью, что и зелёный цвет вокруг, и запах цветов, от которого уже перестало подташнивать. В глазах солдата перестала гореть ненависть, пропала из них и тоска. Кажется в них было спокойствие, а может и что-то другое, разглядеть было трудно: он начал прятать глаза. Беседы стали длиннее, и, пожалуй, вразумительнее. Однако, недопонимание никуда не ушло. Существо говорило о странных вещах, о полях и эфирах, о пространствах и планах. Григорию это казалось пустым набором слов того, кто хочет казаться умнее, чем он есть на самом деле. Иногда он так и говорил, после чего разговор превращался в странную, одностороннюю дискуссию, в которой оба противника ничего не понимали. — Да, я действительно не так уж и умен и догадлив, но я много знаю, и продолжаю совершенствоваться. — Как можно кичиться глупостью? Ты просто идиот! Тебе говорили что ты идиот? — голос солдата, в такие моменты, наполнялся раздражением, а когда он понимал что его слова бессмысленны — бессильной злобой. Голос Аксели же, как и всегда, был спокойнее тихого озера. — Нет, не говорили, зачем? Мы ценим друг-друга. — Ну, тогда я тебе скажу, повторю ещё раз, сам же говоришь что недогадлив. Ты — идиот! И все вы — наивные дурачки, которых можно резать как овец, а они будут продолжать улыбаться. — некоторые фразы, брошенные не слишком метко, но случайно попавшие в цель, заставляли существо отвести взгляд, наполнившийся печалью. Григорий же, казалось бы добившись своего, тоже внезапно замолкал, прекращая свои гневные тирады. После подобных перепалок Аксели надолго пропадал, не приходя в зелёную и одинокую темницу солдата. Тот же, в свою очередь, наполнялся едким сарказмом, а в глазах вновь блестела тоска, не такая глубокая, но такая же явная как и раньше. Однако, существо всегда возвращается, молчаливое, задумчивое, но такое же равнодушное как всегда. Спустя время оно прекращает задавать любые, даже косвенные вопросы, связанные с его любопытством, словно понимая: ответа все равно не дождаться. Прекращает оно и пытаться поговорить, договориться, объясниться после их перепалок — просто продолжает общаться как раньше, словно считая своего собеседника неспособным к мирному диалогу. Григорий ещё больше исходит злой иронией, говорит коротко и холодно. Слова Аксели же постепенно теряют смысл, он говорит пусто и невыразительно, не спеша обсуждать что-то сложное. Рядом со стеной непонимания появляется ещё одна, холодная и непроницаемая. Солдат чувствует эту странную, непривычную перемену, и продолжает злиться, понимая что обе стены нерушимы. Перепалки становятся чаще, слова становятся холоднее, сарказм становится ещё более ядовитым. Существо приходит все реже и реже, а Григорий, лишившись единственного собеседника в своей тюрьме, потихоньку возвращается к своему привычному, пылающему гневу. В один из дней Сад начинает вянуть. Не весь, и не сразу, но вокруг темницы с узником все начинает медленно погибать. Вековые строения, живые и зеленеющие день ото дня, оканчивают свою долгую жизнь. Причина вскрывается быстро — яд, жестокий и смертоносный, начавший отравлять Сад, распространяться по его корням и стволам. Средоточием мерзкой скверны оказался Григорий. Сочетание еды, что ему приносили, соков деревьев, мелкой зелени под ногами: казалось удивительным как из множества неопасных и безвредных веществ было создано оружие. Глаза солдата горят прежней ненавистью, с лёгкой ухмылкой он смотрит на плоды своей деятельности, словно Нидхёгг, выпустивший яд в корни Мирового Древа. Рукотворную смерть у него забирают, а темница меняется, став тёмно-коричневой, с толстыми ветвями вместо стен, потолка, пола... Прогулки продолжаются, однако все ведут себя с ним осторожно, словно лишь сейчас вспомнив что он — их враг. Холод окружающих неприятен солдату, к тому-же ему не нравится смотреть как Сад вновь восстанавливается, убирая любые следы недавних происшествий. Он намеренно остаётся внутри своей темницы, не выглядывая на свет. Аксели приходит очень редко, он говорит что последнее время очень много дел, но Григорий понимает что тот лжет, хоть и не понимает зачем. Существо же качает головой в ответ на расспросы, улыбается все также ласково, но уже без интереса. Понимая что слова не имеют смысла, а трата времени бесполезна, Аксели просто появляется все реже и реже, решив больше не тратить свою жизнь на то, что не приносит ему привычного удовольствия. Солдат продолжает исходить от бессилия и злобы, которые некуда девать, и которые он не способен понять. Он говорит себе что ненавидит существ, что его окружают, что ему мерзка его темница, и он желает как можно скорее выйти из нее, но продолжает прятаться в ней от мира. Он отказывается от еды, что дают ему, считая недостойным для себя брать подачки из рук врага. Пылающая ненависть во взгляде начинает остывать, сменяясь безысходностью и отчуждением. Григорий заболевает. Продолжая молчаливо отказываться от еды и от помощи, он лежит на зелёной, такой же выращенной из единого семени, постели, смотря в потолок взглядом, пустым как его мысли, и поверхностым, как его размышления. В голове постоянно звенит какая-то неритмичная, бессмысленная и очень громкая музыка, заглушающая все вокруг. День ото дня все становится хуже: крепкое и сильное тело наливается свинцом и слабостью, голос хрипит, горло дерет от постоянного кашля. Любые попытки помочь отвергаются сиплым шепотом, полным гордого достоинства. Солдата бросает в жар, темница становится душной и такой же давящей, как в первые дни. Однако, в первые дни не было кровавого кашля, раздирающего лёгкие, как не было и бесконечной, постоянной усталости, звона в голове, от которой в висках начинало болеть так, словно ему делали лоботомию раскаленным ржавым гвоздем. Аксели практически не приходит. Лишь изредка он, также как и все, приносит еду, которую все равно никто не тронет, и молча уходит. На его лице нет привычной полуулыбки, что была раньше, есть лишь глубокая задумчивость. Иногда он ненадолго задерживается в дверях, смотря изучающим взглядом на Григория, но ничего не говоря и не предпринимая. Всегда просто молча разворачиваясь и уходя. Ему не нравится болезнь солдата, однако сочувствие не способно растопить его холод, напротив, оно существует с ним в странном симбиозе. Солдат, вскоре, перестает понимать кто из приходящих к нему — Аксели. По действиям этого уже не понять, а поворачивать голову в сторону входа ему не хочется, нет смысла тратить силы на пустое разглядывание своих тюремщиков. Григорий перестает понимать вообще что-либо. Зачем приносить ему еду, если он все равно её не ест? Почему они продолжают заботиться о своем враге? Куда делся этот мерзкий, сладковатый запах цветов, зелёный цвет вокруг, свежий воздух и чужие слова? Откуда пришла болезнь? Сколько она ещё будет длиться?.. Болезнь, по итогу, длится не так уж и долго. Хриплое дыхание, мешающееся с кровавым кашлем, внезапно прекращается в один из дней. Тело солдата прячется под корнями одного из древних деревьев, растущего поодаль от остальных. Слёзы существа, ярко блестящие золотом на солнце, все же окропили землю и вековые стволы Сада.