Без окон, без дверей

— Это всё мне? — Тебе, касатик. Царевич одной рукой лезет за яблоком, другой ныряет в шкатулку. Вертит на свету разноцветные перстни, любуется и не замечает, что они ещё надеты на чьи-то пальцы. — Ну надо же! — удивляется царевич, — у маменьки тоже много было таких. Но… не таких красивых. И не так много, даже серёжек. Царевич хихикает. То ли мальчик под мороком, то ли Кощей его уже настолько, гм… Очаровал. Горыныч показательно кашляет. — Бессмертный, — между зубов прорывается синее пламя, щекоча Кощею затылок. Несколько белых волос оно всё-таки поджигает, — с едой играть не хорошо. — Не мешай, — тихо отмахивается Кощей. — Дай ребёнку порадоваться. Горыныч недобро щурится, садясь по-хозяйски на огромную постель. Медные змеи, охраняющие Кощееву спальню, просыпаются и шипят, щелкая зубами, но что-то углядывают в его оскале и ложатся на место. Кощей же — костлявая, вытянутая фигура, закутанная в серые мантии — умильно смотрит из темноты, как царевич глядится в зеркало. У того правая серёжка — луна и звезды на серебряной цепочке, левая — гранат с лепестками золота. На голову его надета Кощеева корона — венец из черных зубьев — но она слишком большая и сползает на макушку. Кощей садится рядом и улыбается, кладёт ему на плечо ледяные руки. — Сударь Кощей, — тянет царевич, глядя в своё отражение. В комнате светят только три бледные свечи да Горыновы глаза, но драгоценности переливаются, словно сами, — странные у меня какие сны, очень. Или это я умираю? Сударь кощей, вы очень холодный. Змею от этого всего немного, совсем немного не по себе. Врага убить — одно дело, — думает он, — но это, это как-то… *** Он-то решил, что летит Кощея спасать. Может, и собирать (опять) его косточкам со всех сторон света, куда разнесло. Когда услышал, что этому недохнущему гаду якобы нехорошо, а люди в его царство повадились по поводу и без, сразу подумал: «Ну нет, я только если сам его придушу», и крылья зачесались. Летел, разламывал тучи, бурчал. Но встретил его только окаменевший царский дворец, застывшая армия, воющий ветер и вороны. Надо же — подумал Змей, — и где только силы взял на такое, если ещё не оправился? Он поморщился, выругался, с размаху ударил ногой по собственной тени — та зашипела, тоже грязно ругаясь, но обхватила его и отнесла туда, куда хода нет. В покоях Бессмертного витал запах, от которого ноздри мерзко щекотало. Здесь был человек. Юноша в Кощеевой шубе — возраста очень нежного — поглядел на него огромными глазами и только чуть-чуть зажался. Змей поперхнулся пламенем, плюнул его не в мальчишку, как сначала хотел, а на чёрный мраморный пол. Сам же потушил сапогом. Покосился на Бессмертного. — Не бойся, зайчонок, Горенька не съест, — заулыбался Кощей. Между узких, как гвозди, зубов проскользнул язык. Длинный и чёрный. — Он не злой, просто тоже один-одинёшенек, как и ты. Скушай яблочко, Ванюшка, ватрушка моя. Горыныч присел, где встал. Кощей над мальчиком почти квохтал — говорил по-ихнему, шутил, подсовывал яблоки. Но откуда тут яблоки? Тут же всё мертвое. Царевич слабо кивал, смотрел неуверенно — но завороженно, будто правда всерьёз не пугался. — Кошенька, — Змей схватил Бессмертного за запястье (на ощупь — кости и кожа, буквально), рубиновые глаза опасно раздулись, чешуя на груди задымилась, — это что у тебя за зверинец и… Булошная? — Да царь их, — ответил Кощей ему на ухо, чтобы царевич не слышал, — попытался свою жизнь у меня выкупить. Мальчик — жертва, как видишь, — бесцветные губы дрогнули. В настолько мягкой улыбке, насколько мог себе позволить бесконечно зубастый рот. — Ну куда его ещё, Горюшка? Если я тебя знаю, — подумал Змей, — царю тому это не помогло. Царевич наелся яблоками и задремал на подушках. Горыныч ещё раз выругался. *** Теперь вот оказывается — плохо сидящую корону царевич снимать не хочет. — Если сниму её — больше не буду важным. И ты меня съешь. Кощей соглашается. Отдаёт ему одну из его бесконечных комнат, приносит много пестрых одеял — в царстве его людям холодно. Приходит, рассказывает ему истории про чудовищ и людей, колдунов и духов — страшные и весёлые. Иногда грустные. Что-то вспоминает, что-то додумывает. Но царевич в конце концов хочет гулять, а не только сидеть в покоях — и Кощей ему позволяет. Но просит: — В тёмные коридоры только не заходи, пока ещё рано. И меня с собой тоже возьми, Ванюша. И румяный царевич бродит по палатам — чёрным и каменным во все стороны — как заблудший солнечный зайчик. Из тяжелой шубы с соболиными лапами вылезает только кудрявая голова. Иногда — голые пятки. Пол под ними не холодный, но и не тёплый тоже — словно и нет его, только твёрдая темнота. Кощей почти плывет за царевичем следом — длинные одежды покрывают ноги, и не видно, касаются ли они земли. Горыныч грузно плетётся рядом, молчит и всем видом показывает, как сильно не хочет тут быть. Но не уходит. Не хочет оставлять их вдвоём. Ваня помнит запрет и не входит, а только заглядывает в кривые коридоры — а они чем дальше, тем шире и выше. Оттуда на него смотрят высокие, едва различимые люди, светят ледяные глаза, мигают несчётные звёзды. Кощей за его спиной отвечает им тем же — смотрит. Прикладывает палец к губам. — Тссс, — говорит, — ещё рано, ну что вы. И тогда в коридорах никого нет. Когда они доходят до сокровищницы — она оказывается лестницей. Не простой, а закрученной по круглым стенам, уходящим и вверх и вниз, как бескрайний колодец. На огромных ступенях — каждая могла бы уместить комнату — блистают от их скромных свечек несметные богатства, горы золота, серебряные шкатулки, резные ларцы. Царевич честно старается, но не углядывает дна ступенек. Ему позволяют залезть во все сундуки и мешки, до которых он сможет добраться. «Ничего тут нет для тебя запретного, Вань», говорит Кощей, но всё же разворачивает когтями светлую голову, если тот слишком долго глядит на стены. — По-моему, — бормочет Ваня, показывая на одну из голов, вырезанных на камне — я его знаю. — Глупости, это так кажется, — Кощей махает рукой, мол, не стоит оно того. — Особенности архитектуры. Мне тут что только не чудится, особенно с недосыпу. Чуть что — он подсовывает мальчику побрякушки и драгоценности. Но царевичу, оказалось, интереснее всякая чушь: сухие жабы, пыльные вазы, глаза и языки в склянках, старые платья и книги. Последние он рьяно листает — не понимает ничего, но очень внимательно смотрит. Это удивляет даже Кощея — в этих книгах в основном фигуры и линии. Потом, когда Ваня налюбовался на треугольники, они спускаются ниже. Отыскивают под шубами чёрные доспехи — огромные, влезло бы много царевичей. Ваня широко распахивает синие глаза, гладит чешуйки нагрудника. — Видишь, Ваня, я же говорю, — вспоминает Кощей, — раньше такие вот люди бывали большие. Почти что как этот наш, — кивает он в сторону. Потом шепчет царевичу тише, на ухо: — тогда ещё, Ваня, живы были на свете и люди-змеи, и люди-змееубийцы. Это вот, Ваня, их доспехи. Сам их снимал. Царевич кивает, украдкой глядит на Горыныча. Шепчет себе под нос — «Один-одинёшенек». Глядит на перчатку доспеха, похожую в точности на Змееву чешую, только холодную и ненастоящую. Дожидается когда Змей, скучая на куче золота, будто бы задремал, и тихо подходит, щупая горячую руку. — Брысь! Пшел вон! — тот подскакивает и отшатывается от Вани, как от чумного. Страшно рычит. Становится красным, как раскалённая кочерга. Всё вокруг вспыхивает, но не в заправду — мрамор и золото отражают огонь, но в сокровищнице всё такой же холод. Царевич пятится, спотыкается — и летит вдруг вниз, в темноту. В ужасе думает о бесконечной лестнице, безымянных головах — но вдруг его ловит и крепко держит Кощей. Руку пронзает боль — Ваня уронил корону, пытался её в полёте схватить, удержать — но порезался об острый зубец. — Поранился, — кощей скрипит на него странным голосом — осторожнее надо, золотце. Горыныч успокаивается — вспоминает, где он и что. Трясёт головой и мысленно попирает смертных, от которых и так чихать хочется, а те ещё и лезут под нос. Тухнет. И тут видит, что стряслось. Бессмертный замер над царевичем, как статуя, стал ещё длиннее, ломанее, больше не улыбается. Только костлявые пальцы дрожат и дергаются, зубы скрежещут. Ваня не видит этого, боится даже повернуться, словно какой-то голос внутри говорит ему — «не двигайся». Из розовой ладони на пол течёт кровь. Он смотрит на Змея. Опять этими огромными глазищами. Да что ж такое. То ли из жалости, то ли из очень странной ревности — но Змей рвётся вперёд и прыгает на Кощея. Отталкивает мальчика в сторону, хватает вытянутое, костлявое тело и прижимает к полу. Кощея под ним дёргает, да так, будто его скелет хочет вылезти из кожи, вырваться зубами и когтями, выбраться, наконец, своими причудливыми костями наружу. Черный язык, длинный и толстый, как уж, хлещет из стороны в сторону, бьёт Змея по лицу. Змей держит крепко, страшной клыкастой пастью шепчет: — Ну ладно тебе, ну, ну ладно, — куда-то Кощею в темечко. А когда Бессмертный наконец затихает, обмякает, его тело почти выскальзывает из порваных одежд. Язык втягивается обратно, глаза закатываются. Странно-длинное тело становится менее странно-длинным, и больше — просто измождённым. Змей пытается его как-то прикрыть, осторожно гладит по рёбрам, приговаривает: — Эх ты, рыбёшка сушеная, снова белый весь, как опарыш. Обедал хоть после своего колдовства, нет? — Не поверишь, — хрипло выдавливает тот, не пытаясь противиться — я даже ещё не завтракал, — он кивает в сторону царевича, прячущегося среди золота. — Кусок в горло не лез, Горюша. — Ох, да не ешь ты его, — Змей, как может, заворачивает его в ошмётки, подхватывает на руки и несёт. — Я тебе кого-нибудь пожирнее найду. Наешься ты с этих царевичей, как же. — Да он тут помрёт у меня, — голова ложится Змею на плечо, рука хватается за шею — И так, и эдак. — Ну пока ведь не помер, — возражает Горыныч, — Тебе же не хочется. А там я не знаю, посмотрим. Горыныч нагревается, но чуть-чуть — и вот Кощей уже слишком сонный, чтобы с ним спорить. *** Глаза у сидящего подле постели Змея уже не светятся, скорее спокойно мерцают. Разгораются, как угольки, когда он особенно глубоко дышит, и опять почти гаснут. Кощей лежит, тусклый и молчаливый, но странно похожий на человека. По крайней мере — Ваня бы так сказал. Кроме Змеиных глаз в комнате темно. Похоже, они с Кощеем не особо любят свечи, так нужные Царевичу. Но и в этом полумраке он видит — костлявые руки сжимают руку чешуйчатую. Тщательно перевязанную. Другая Змеева рука гладит худую Кощееву грудь. И щиплет. — Ой, — Царевич теперь сам краснеет, как яблоко. — Мальчик, тебе радостей на сегодня мало было? — Горыныч замечает, что тот подглядывает, но даже не рычит, только хмурится. — Сидел бы ты тихо, а. — Да я ведь пришел спросить, — Ваня потупился себе под ноги. — Я ведь точно не сплю, так? Змей тяжко вздыхает. — Нет. — И не умираю. — Ну — не совсем. Пока что. Только тебя ему пожертвовали — так просто не выйдешь. Ваня снова кивает, снова оглядывается, только внимательно. Кажется, впервые до конца осознает, что это не морок. Что-то там для себя решает, неприятное, видимо, но важное. Потом с сомнением глядит на них обоих. — А вы с ним что, это, — Царевич предупреждения в голосе Змея не слышит, продолжает расспрашивать, — вы, ну, ты его любишь что ли? Ну зачем я не дал тебя съесть, а, мальчик? Горыныч хлопает себя по лбу. — Да, царевич, я люблю его до смерти. На моё несчастье он бессмертный, — Змей улыбается ему загоревшейся пастью — Но сейчас ты уйдешь — и я снова попробую. Кощей из кровати мерзко хихикает. Ваня смущается, выходит за дверь — но по глазам видно, что он не особо испугался.