Не существовать

Слишком холодно. Мичидзо кутается в одеяло, чувствуя дрожь. Очередная чёртова ночь наедине с мыслями о том, как всё могло пойти иначе, только если бы он не был таким трусом, таким идиотом. Каждый момент его жизни — паутина неверных решений, колючая проволока, сдавливающая горло. Когда это началось? Он не мог ничего сделать тогда, будучи ребёнком, — не отпускать на войну брата, не быть тем, кого после возненавидят за его отсутствие, не оставив иного выбора, кроме побега. Сырые улицы, грязные углы ночлежек, лица таких же беспризорников, потерянных, безнадёжных, как и он, среди которых ему всё равно не было места. В момент, когда двое из них погибли по его вине, всё не могло уже быть как прежде. Его присутствие делало его виновным, его чёртово существование приносило только боль, и он должен был умереть в ту же секунду или набраться смелости сделать это намного раньше. Но тяжёлая хватка на горле не позволила даже пошевелиться. Лезвие сабли, залитое чужой кровью, замерло на уровне его глаз и не сдвинулось ни на миллиметр, словно металл больше не подчинялся его способности. Это мгновение и должно было стать последним, но оно стало лишь началом той новой жизни, которую он не выбирал. В которой ему вовсе не стало легче. Бледное лицо Дзёно Сайгику, имя которого Мичидзо ещё долго не мог произносить без дрожи в голосе, было обманчиво приветливым для человека, который только что вспорол двум подросткам грудные клетки. Они не были эсперами, и после он с презрением назвал их мусором, что не позволит тебе двигаться дальше. Тачихара проклинал себя за то, что сам умудрился выжить. За то, что военная полиция пришла именно за ним, уничтожив тех, кто просто подвернулся под руку. Проклинал тех, кто поручил его арест именно Дзёно, а не кому-либо другому, кто не позволил бы себе нарушать протокол. Но, в конце концов, больше всего он ненавидел и винил самого себя — за то, что оказался там, за то, что вызвал у Сайгику этот странный интерес, заставивший придти лично. Мичидзо выл в подушку, боясь и надеясь, что однажды всё это кончится. Что эта пугающая благосклонность со стороны самого жестокого члена отряда, частью которого ему пришлось теперь стать, обернётся именно тем, чем и должна, — однажды Дзёно покончит с ним, и Тачихара будет благодарен. Ведь ему слишком страшно сделать это собственными руками. Он продолжает бежать от себя, стараясь следовать чужим приказам. Он вызывается на миссии, пытаясь глупо доказать самому себе, что его чёртово существование может приносить пользу. Он грезит местью за брата, не задумываясь о том, на кого эта месть направлена. Он становится частью Мафии, лишь бы не быть тем, кого Дзёно подбадривающе хлопает по плечу, с улыбкой заверяя, что теперь всё будет хорошо. У Мичидзо нет сил попросить его о самом важном. Нет сил признаться, что лучше всего было бы в день ареста не оставлять его в живых. Слишком холодно. Он ненавидит чёртовы ночи из-за бесконечных кошмаров, идущих по пятам, в которых смешиваются все его страхи. Он всегда видит лицо брата, слышит голоса тех, кто с презрением говорил: «Почему он, а не ты». Чувствует запах крови, слышит лязг металла и тонет в вязкой чёрной дыре чьей-то вспоротой грудной клетки, и сломанные рёбра царапают его кожу, пока в реальности он до боли сжимает собственные руки, впиваясь ногтями, задыхаясь от подступающих слёз. Если бы он мог прекратить это, то выбрал бы любой способ — кроме смерти во сне, боясь, что липкие кошмары станут последним, что он увидит, оставшись в них навсегда. Он предпочёл бы погибнуть в битве, в любой чёртовой бессмысленной перестрелке, но пули сами огибали его, и он не мог набраться решимости перестать пользоваться даром, как и не мог просто покончить с этим с его помощью, вогнав что-нибудь острое в своё сердце. Мичидзо хочется не существовать, но ему до одури страшно на самом деле умереть. Он не может рассказать об этом, и никто его не спрашивает. Дзёно, так чутко чувствующий всё вокруг, только молча улыбается, прикасаясь к его плечу, в те редкие моменты, когда они могут вновь пересечься а штабе. И Тачихаре не хочется с ним говорить, всё ещё помня, как точно так же он улыбался, стоя над двумя трупами. Ему некому довериться, некуда выплеснуть эту боль. Просыпаясь, он жалеет, что новый день снова наступил. Творящееся вокруг нисколько не помогает. Миссия в Мафии тревожит его всё больше, заставляя сомневаться в собственной личности, что постепенно стирается, оставляя лишь оболочку, под которой нет ничего, кроме болезненного клубка страданий. Он не смог поступить правильно, что бы сделал на его месте Тацуо? Мичидзо смотрит на первые лучи солнца, прорезающие холодный сумрак. Если бы он был рядом, ничего из этого не произошло бы. Он не сбежал бы из дома, не оказался бы завербован, не гонялся бы за призраком, возлагая всю вину на того, кто только следовал приказу, как теперь он сам. Ему хочется разорвать этот чёртов круг, но он не чувствует опоры, ему не за что держаться, кроме мыслей о том, чего больше не существует. Он всё чаще представляет жёсткую хватку на своём горле, желая снова ощутить её, сделав последним моментом жизни, трусливо сняв с себя ответственность за свою смерть. Пусть это будет Дзёно. Тот, кто упивается чужими мучениями, не должен испытывать вины и задавать вопросов. Как иронично, что не таким он был только по отношению к Тачихаре. И всё же — разве бы он отказал? Разве не это желание сидит в Сайгику глубоко внутри, пока он ласково улыбается, прикасаясь к его плечу? Мичидзо не верит, что им может двигать что-то иное. Может быть, тот просто ждёт, желая растянуть удовольствие, может, хочет расположить к себе, чтобы сделать ещё больнее. Да, это больше соответствует его натуре, нежели искренняя забота. Которой Тачихара и не заслуживает. Слишком холодно. Дрожащие пальцы нащупывают телефон, набирая сообщение, и Мичидзо зажмуривается, прежде чем его отправить. Неужели он правда сделает это? «Дзёно, ты нужен мне, чтобы всё закончить» Дрожь усиливается, когда приходит краткий ответ: «Ты уверен?» Словно Сайгику даже сквозь текст может проникнуть в самое сердце, словно ждал именно этого и, без сомнения, всё понял правильно. Тачихара тяжело дышит, садясь на постели, глядя на восходящее солнце, заливающее комнату розоватым светом. И судорожно набирает, не позволяя себе передумать: «Да» Он успевает умыться и одеться, натягивая до упора рукава толстовки, когда вдруг чувствует привычное прикосновение к плечу. Застыв, он не оборачивается, и дыхание замирает, когда тёплые пальцы осторожно скользят на шею, а шёпот обжигает ушную раковину: — Я так давно этого ждал, Тачихара-кун. Мичидзо, подрагивая, прикрывает глаза, с облегчением выдыхая: — Спасибо. Пальцы сжимаются на его горле, и холод наконец отступает.