Церемониальная казнь

      За свою жизнь Осаму Дазай повидал много неприятных мест. Одни стали неприятны из-за произошедших в них событий, другие — превращались из дорогих сердцу в омрачнённые потерями и причиняли физическую боль одной лишь мыслью о себе, третьи — не зависли от него и его восприятия, просто сами по себе не вызывали симпатии. Это место относилось к третьей категории, но в скором времени могло стать частью первой. Его вели по длинному коридору. Некогда белая плитка приобрела желтоватый оттенок и местами пошла трещинами. От бетонного пола тянуло холодом, ощущение которого лишь усиливал синеватый свет длинных пощёлкивающих ламп на довольно низком потолке. Создавалось впечатление, будто коридор вот-вот сложится пополам, расплющивая Осаму вместе с ведущим его охранникам. — Уверены, что хотите остаться с ним наедине? — спросил мужчина в форме, переживая скорее не о благополучии посетителя, а о том, как бы не пришлось потом оттирать пол. — Не переживайте, мне не просто так выдали специальное разрешение, — Дазай мило улыбнулся оставшемуся безразличным охраннику, и остановился перед тяжёлой на вид, железной дверью без затворяющихся окошек или хотя бы решётки. — Я вернусь за вами через час. В случае чего нажмите тревожную кнопку на выданном вам пульте. — Спасибо за заботу. Щелчок прокручивающегося в замке ключа разнёсся по всему коридору, отскакивая от плитки и пола, после чего охранник помедлил, взявшись за массивную ручку. — Не думал, что у такого чудовища есть друзья, — его слова сквозили призрением и брезгливостью. — Я и не друг, — пожав плечами, ответил Дазай. — Я — его палач.

***

      В камере было ещё холоднее, чем в коридоре, отчего кожа мгновенно покрылась мурашками. Вместо плитки стены здесь покрывал мягкий материал, от которого ощущался запах сырости и плесени. Дазай перевёл взгляд на единственный элемент мебели — кровать. Стальная кровать в мягкой комнате наводила на мысль, что руководство данного заведения всё же надеялось на самоличный уход заключённых до непосредственной казни, хоть и пыталось это скрывать. На кровати, откинувшись на стену и опустив босые покрасневшие ступни на пол, сидел человек, чьё имя ещё недавно вызывало неподдельных страх у всех, кто его произносил или хотя бы слышал. Чёрные спутанные волосы успели отрасти и закрывали половину лица, но даже так под смоляными прядями можно было различить некогда горящие глаза. Сейчас они выглядели не такими яркими с едва заметными огоньками, подтверждающими, что в этом худом, болезненно-бледном теле с просвечивающимися венами всё ещё осталась жизнь. — Я уж думал, не придёшь, — тонкие губы растягиваются в вялой улыбке. Сухая кожа трескается и сплошной белый разбавляют ярко-красные капли. — Как я мог упустить подобную возможность, — Дазай делает пять шагов и оказывается напротив Достоевского. Взгляд Фёдора мгновенно фокусируется на нём, становясь чуть более живым. — Возможность для триумфа? — Для прощальной встречи. — Вот как, — Достоевский шевелит плечами, отчего ремни на смирительной рубашки натягиваются и с противным звуком трутся друг о друга. — Но это ведь не последняя наша встреча. — Нет. Мы ещё увидимся, — Осаму усаживается на твёрдую кровать, чувствуя, выпирающие из потрёпанного матраса пружины. — Но едва ли у нас будет время поговорить. Разве что — обменяться парой колких реплик. — Дай угадаю: это будет завтра во время исполнения смертного приговора, — лишившись возможности смотреть на что-то, помимо уродливых стен, Фёдор прикрывает глаза. Под тонкими, почти прозрачными, веками видно движение глазных яблок, медленно блуждающих туда-сюда. — А парой реплик мы сможем обменяться, потому что тебя выбрали моим палачом, т.к. лишь ты не боишься моей способности. — Точно, — Дазай улыбнулся лишь краешками рта, большего ситуация не позволяла. — Сразу согласился? — Я сам вызвался. — Как мило. Достоевский поворачивается к гостю, но падающие на лицо волосы закрывают ему весь обзор, машинально Осаму протягивает руку и касается тёмных прядей, осторожно убирая их за ухо и попутно стирая новые капли крови с блёклой улыбки. — Не хочешь со мной? — в голосе Достоевского слышится надежда, которую он так пытался скрыть. Он ожидал чего угодно: смеха, привычной колкости, молчания, но Дазай ответил неожиданно серьёзно. — Пока не могу. Меня ждут… — Не продолжай, — Достоевский опускает голову, отчего волосы снова скрывают его от Осаму, — я уже знаю, что ты скажешь дальше. — Ты знаешь, что скажу я, я знаю, что скажешь ты, — скучно. — Да? А мне это кажется забавным. Все всё знают, но мы продолжаем озвучивать свои реплики, словно отыгрывая сценарий… — И он подошёл к финальной сцене. — Постараюсь завтра выдать побольше трагичности. — Боюсь, тогда ты не доживёшь до официальной казни. — Доживу. Они меня всё ещё боятся. Думаю, если бы ты не вызвался, меня бы предпочли замуровать здесь. — Надеюсь, я не помешал твоим планам быть замурованным. — Что ты, я предпочту официальную церемонию, — Достоевский усмехается: их разговоры всегда представляли некое подобие поединка, где ещё ни одному из них не удалось одержать окончательную и безоговорочную победу. Но вот улыбка сходит с его лица. Уткнувшись лбом в плечо Дазая он прикрывает глаза, вслушиваясь в его (или своё) дыхание. — Я устал. — Мне жаль… Фёдор поднимает голову и не понимающе смотрит на Осаму, а тот в ответ лишь грустно улыбается, осторожно косаясь пальцами бледной щеки. Неожиданно комнату оглушает уже знакомое щёлканье, и дверь с тяжёлым скрипом отходит от стены. — Время вышло, — возвещает охранник, стараясь держаться в тени. Не обращая на него внимания, Дазай наклоняется к Фёдору и шепчет так, чтобы услышал только он, после чего поднимается и, не оглядываясь, выходит в коридор. Камера вновь погружается в гудящую тишину, оставляя Достоевского наедине с самим собой. Уперевшись затылком в стену, он впервые за долгое время чувствует, как неприятно жжёт глаза, пока губы продолжает раздирать проклятая улыбка.