Melody of the River Styx/Мелодия реки Стикс

“Абонент временно недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже.” – эту фразу из телефонной трубки Харон слышал уже четыре дня подряд. Первые дни были самыми тяжёлыми. Казалось, что весь мир сошёлся на Мотылечке клином и дня прожить без мысли «а как там он?» для Харона было невозможно. Обычно, для Харона не свойственно так беспокоиться о смертных. Это было его работой – отвозить людей туда, но не возвращать обратно. Ему привычно видеть, как с каждым разом его друзей становится меньше, как другие о них забывают. Так же привычно было заводить новых друзей. Он никогда не переживал. Надеялся лишь на то, что его друзья попали в элизий или хотя бы переродились за что-то хорошее, что они сделали в мире живых что-то стоящее и доброе. Но он всегда старался замолвить за них словечко. С Норманом все наоборот. Харон переживает. Сильно. Почему то для Харона Норман был каким-то особенным. Его душа пахла особенно приятно, не как у остальных. Конечно, это был не главный критерий, почему Да Люз был таким привлекательным, но этот аромат часто всплывал в воспоминаниях, когда кудряш вспоминал их первую встречу. Их первое знакомство для Харона было мало чем приятно – от Нормана разило алкоголем, а его лицо было измазано следами от помады, а сам он только вернулся с работы, где Харон весь день был на ногах. Все в совокупности жестоко перекрывало приятный запах. Если не подходить близко, то алкоголь не чувствовался, тогда он пах утренней свежестью после дождливой ночи в деревне. Пах травой, росой, сеном… Почему-то Харону этот запах нравился. Странно, ведь в его жизни он видел и чувствовал ни одну такую душу. Долго рассматривая этого сгорбленного, грустного парня на скамье, который то и дело старался укрыться от ветра, лишь одна мысль проскочила в голове – «он мне нравится». Сейчас Нормана рядом не было. Почему он не отвечает на звонки уже три дня подряд?.. Конечно, Харон помнил, что сотового телефона Да Люз не имел – по этому звонил на домашний. Десять, пятнадцать, тридцать раз… Ответа так и не последовало, как бы тот сильно не хотел. От переживаний хотелось лезть на стену, биться готовой об пол. Что угодно, лишь бы заглушить это отвратительное чувство жажды в горле. Харону хотелось пить, но совсем не в том привычном для людей понимании. Тонуть в объятиях – вот чего бы сейчас паучку очень хотелось. Теплые ладошки, мягко и любяще гладящие по спину могли бы заменить кислород, а робкая улыбка служила чем-то вроде спасательного круга – держала на плаву даже такое… существо, как он. Лодочник уставши провел ладонью по лицу, шумно втянув в себя воздух… «Ох, мотылечек, зачем же ты так со мной… Мне будет невероятно обидно, если мой любимый мальчик рассыплется на бабочек…» Парень на миг застыл, немного засыпанно протерев свое до идеала гладкое лицо, моментами, будто по привычке, осторожно избегая зоны небольших дугообразных шрамиков на щеках. Те на секунду немного покраснели, но как бы Харон не пытался прийти в себя и отогнать поток крови и от щек – сердце успокоить он не мог. Все началось с тишины. Вернее, с ее отсутствием. Сердце колотилось о ребра, отдавало к горлу и слышалось в ушах. Слишком громко, пылко и, как кажется, немного неуместно. Раньше тишина была просто отсутствием звуков — комфортной, привычной пустотой, как в давно обжитом теплом домике в лютую стужу. А потом Харон начал замечать, что в тишине появилась плотность. Не только когда он был один, но и в присутствии… особенных людей. «Тишина» стала слишком громкой. Иногда парень ловил себя на том, что просто сидит рядом с Норманом, много болтает без какого-либо ответа или тупо смотрит в окно, и этого было… достаточно. Больше, чем достаточно — это было целое событие, состояние полного покоя, которого он не знал никогда прежде. Но с Батюшкой, ни с Матушкой, ни с сестрами и братьями. Затем в мыслях всплыли образы. Харон вдруг начал замечать мелочи: как свет из окна ложится на худые скулы Нормана, подсвечивая длинные, густые ресницы; как тот немного морщит лоб, концентрируясь на задаче; как двигаются его пальцы, перелистывая страницы. Эти кадры прокручивались в голове Харона позже, в одиночестве, вызывая странную, теплую волну в груди. Он списывал это на наблюдательность. На что же еще? Но наблюдательность не должна была заставлять сердце сжиматься болезненным, сладким спазмом. Это случилось каждый раз, когда Да Дюз хотя бы немного улыбался, мягко, ласково.. Харон почувствовал просто эстетическое удовольствие. Он не чувствовал что-то … Грязное . Он чувствовал лишь жадность и лёгкую боль. Жажду защитить этот момент, эту милую улыбку. Запомнить его таким навсегда. Большой мир Харона начал вертеться вокруг крохотного ядра под названием «Норман», как железные опилки вокруг магнита. Он ловил себя на том, что ищет его имя в толпе потерянных первокурсников. Что его собственное настроение теперь напрямую зависело от того, хмурился Норман сегодня или улыбался. Появилась новая, незнакомая нота в голосе, когда он обращался к нему, — мягче, тише, будто боясь как либо обидеть, нагрубить… А однажды, когда Норман схватил его за руку во время дождя, Харон почувствовал не просто прикосновение, а что-то сравнимое маленьким атомным взрывам в груди... Он почувствовал электрический разряд, который прошел по коже и ушел глубоко внутрь, оставив после себя жгучее, сбивающее с толку тепло. Но внутри все кричало. Это было уже не объяснить дружеской симпатией. Это… Кульминация наступила в самый обычный вечер. Они в очередной раз, в компании, смотрели какой-то фильм, и Норман уснул на кресле-мешке, что притащил Алан из своего дома специально для таких вечеров, ведь не все вмещаются на кровати. Книга Да Люда соскользнула с колен. Харон поднял ее, собираясь отложить, и его взгляд упал на спящее лицо «друга» . И его накрыло. «Харон, отойди, ты загородил весь экран!» — спустя время зашипел Хью, только после этого Харон благополучно вернулся на место. Это была не понятное, резкое и тягучее, но не как молния, а медленно накатывающая волна, теплая и обволактвающпя в свои глубин… Харон смотрел на расслабленные черты Нормана, на беззащитно приоткрытые губы, на тихий ритм его дыхания, и в груди что-то перевернулось, распахнулось, зацвело. Это чувство было густым, как мед, и тяжелым, как свинец. Оно заполнило каждую клеточку, лишило воздуха, заставило сердце биться с такой силой, что, казалось, его слышно в тишине комнаты. В этот момент все пазлы сложились. Мурашки от прикосновения, покой в тишине, боль от его возможной печали, желание быть рядом, защищать, просто принадлежать этому пространству, которое он занимал… «О, — подумал Харон, и мысль прозвучала в его голове с кристальной, почти пугающей ясностью. — Так вот как это».

***

Долго Харону собираться не пришлось – нацепил что первое под руку попалось и выскачил на улицу, проигнорировав, как женщина за спиной недовольно цокает языком. Он жил недалеко от остановки – буквально пару шагов, да только сейчас эти пару шагов казались очень длинным расстоянием. Стоял на островке, ждал любую маршрутку, что могла вывезти его из города как можно быстрее. Терпения у Харона было, но не сейчас, когда он понял что-то настолько важное. Стоило первому попавшемуся транспортному средству остановиться, первым туда залетел именно он. Следующие пол часа тот будет сгорать от нетерпения. Раз уж по телефону связаться не получилось, то он попробует лично… Высадившись на остановке за городом, тот ускорил шаг. А потом ещё и ещё. Так дошел до бега и достаточно быстро добрался до домика семьи Да Люз. Но что-то здесь было не так. Слишком тревожно вдруг стало Харону, а и без того слабый запах души стал буквально как лёгкий дымок на ветру – почти не учуешь. Дело плохо. Растрепанный Да Люз сидит на деревянных, гнилых досках старого крыльца. Он уже неделю не связывался с друзьями, с Хароном.. Все звонки предпочитал игнорировать, а когда кто-то приходил лично – он просто не открывал дверь. Пил настолько нещадно, что иногда просто не просыхал – просыпался, усыпал, просыпался, усыпал. Медленно умирал. С каждым днем галлюцинации все сильнее, с каждым днём всё тяжелее просыпаться. Норман становился овощем и совершенно этому не противился. Все ненастоящее, а он – лишь тряпичная кукла с душой внутри. Мягкая, вонючая и внутри набитая ватой. Пустая. Слишком пустая. Пустоту же нужно чем-то заполнить и Да Люз этим пользовался. Внутри Нормана — тихий, тягучий туман. Мир вокруг кажется плоским, выцветшим, словно просмотренным через грязное стекло. Он не чувствует ни тепла солнечного света, ни остроты ветра, ни эха собственных мыслей. Каждодневные события скользят по нему, словно вода по маслу, не оставляя следа. Это не спокойствие, а мучительная пустота — как будто его душа закуталась в толстый слой ваты, заглушая все до едва различимых вибраций. Он ничего не чувствует. Ни радости, ни горя, ни злости — даже просто усталость кажется абстрактным понятием. Он — автомат, грубо двигающийся сквозь жизнь. Но глухо бьется под этой ватой грязное эхо стыда. Острый, колючий и совершенно немотивированный стыд. От того, что на вопрос “Как дела?” он механически отвечает “Хорошо”. От того, что видит слезы другого и ощущает лишь смутное, раздражающее недоумение. От самой своей неспособности быть нормальным, чувствовать то, что, кажется, чувствуют все остальные. Этот стыд не плачет, не кричит — он отравляюще точит изнутри, напоминая о его дефектности.От этого бессилия сжаты виски, дыхание становится поверхностным, а в горле встает огромный, невыплаканный ком. Ему надоело. Надоело это мертво-нейтральное существование, надоела эта постоянная, унизительная пустыня внутри. Он хочет завыть, разбить вдребезги эту прозрачную стену, отделяющую его от мира чувств. Расплакаться наконец, отчаянно, горько, почувствовав хоть что-то настоящее. Но не может. Воля парализована. Слезы не идут — или же он внутренне рычит на себя, приказывая: “Прекрати! Не смей показать слабость”. Нельзя позволить себе эту роскошь чувств, даже такую тяжелую. И тогда… тогда бритва становится ключом. Это не импульс злобы или отчаяния. Это холодный, почти методичный выбор отчаяния. Мгновенная, острая боль от лезвия — это первый мощный удар молотка по толстому льду внутри. Боль. Реальная, осязаемая, неопровержимая. Она сжигает вату, ненадолго разбивает стекло. Он чувствует. Сначала только жжение и резь, но потом — прилив жара по коже, дрожь в руках, гул в ушах, пугающую ясность восприятия себя и пространства вокруг.Физическая боль вырывает его из вакуума, форсирует реальность, заставляя нервную систему взвыть. Людская боль ему недоступна, а боль тела — единственный язык, который он еще способен ощутить во всей полноте. На эти секунды остроты он снова живой, пусть через адскую призму. Эта контролируемая боль — единственный выход для невыплаканных слез и немого стыда, крик там, где голос отказывает. Это временное, изматывающее, разрушительное снятие невыносимого внутреннего давления. До следующего приступа… Длинные, цепкие руки неосторожно дёрнули Нормана в сторону, оставив за собой тошнотворное чувство дискоординации. Тот пошатнулся, выронил предмет самоопределения и рассеянно поднял взгляд на незнакомца. Голос тяжело узнать – в голове так много всего … Норман не понимает, что же происходит… — «Мотылечек, милый, зачем ты… О боги, давай обработаем..» «Мотылек» … теплое, мягкое .. Харон. Прямо сейчас, на внутренней стороне запястий Нормана видно несколько параллельных линий. Они различаются по длине – одни короче и поверхностные, словно тонкие царапины, другие длиннее и чуть глубже. Глубина тоже не совершенно разная: где-то края чистые, ровные, до боли острые, где-то чуть рваные из-за микроскопических зазубрин лезвия или дрожи в руке. Харону больно смотреть, как Да Люз лишь наблюдает, как кровь сочится из ран… Сами порезы сначала ярко-красные на фоне бледной кожи, но тут же заполняются сочащейся кровью. Они свежие, лодочник даже успел приметить валяющуюся в кустах бритву. Вокруг ран нет выраженного воспаления, только легкая припухлость по краям самого глубокого из них. Сама кровь светлая, вытекает сначала мелкими каплями, сливающимися в тонкие струйки, затем постепенно замедляя свой ток и превращаясь в липкий, глянцевый слой. Она оставляет заметные следы на коже, размазываясь при движении или попытке прикрыть запястья. Кожа между порезами натянута, бледно-серая от напряжения. Одним глазом на коже уже видны первые сгустки, пытающиеся запектися поверх тонких линий, но на более глубоких разрезов кровь пробивается через них. Старых шрамов на первой взгляд не видно – все порезы новые, нанесенные только что или совсем недавно. Отчетливо виден рисунок вен под кожей вокруг ран… —«Я не хочу, — еле сплетая слова отвечал парень, будто произнесённое сейчас было оскорблением, — Мне нравится. Я.. чувствую.» Харон, изрядно заляпавшийся в крови, присел на корточки у крыльца, у самых ног Нормана, и притянул его голову к себе, осторожно приобнимая, будто боясь спугнуть. — «Мотылечек, милый… Милый, зачем ты это.. Это ведь… нельзя, понимаешь?..» — шепчет тот торопливо, немного как бы стеснительно, но все же уверенно, воля руками по любимой, худинькой спине с выступающими позвонками.В ту же секунду всплыла мысль – «кушал ли мой мотылёк все это время?..» Да Люз протестующие зарычал, но не оттолкнул, уткнувшись лбом в широкую грудь. — «Харон, мне плохо…» — «Да, я знаю, милый... Давай я... Давай поднимется и пойдем на кухню, хорошо?.. Я обработаю твои раны и уложу спать?..» — лишь дождавшись робкого кивка, Харон осторожно подтянул Нормана вверх. От него разило алкоголем, Харон задерживал дыхание... Кое-как открыв тяжёлую дверь, Харон тащиться с Да Люзом вперёд по коридору и заворачивает влево и останавливается у рановины, осторожно подтягавая изрезанные руки второго парнишки во внутрь, а после включает холодную воду. Норман снова немного шипит и что-то мямлит, прежде чем покорно замолчать. — «Стой тут, я за аптечкой. Она в комнате? Там где и лежала?» — осторожно отпустив парня, пролепетал быстро Харон, прежде чем медленно отойти, чтобы убедиться, что Да Люз стоит устойчиво, и быстрым шагом отправиться в комнату мотылька. С прошлого визита ничего так и не изменилось - пустая стена, стол, стул, кресло-мешок, тумбочка, шкаф и кровать. Этот дом Харон знал как свои пальцы, не смотря на их колличество. Аплечка в тумбочке, а книга - под матрасом. Тихо довольствуясь собой, Харон берет аптечку из положенного места и резко оборачивается. «Оно» уставились на него своей безобразной рожицей, заинтересовано повернув голову, как глупый щенок. Большое, толстое, безобразное, с широкой улыбкой и выпучеными глазами. Харон хмурится. Существо приветствует его мягким "уру-ру". Харон молча проходит мимо, креме сжимая в руках аптечку. Вернувшись на кухню, он застыл Нормана за тем, как тот пытается закрыть вентили крана, но непослушные пальцы пьяницы совсем ему не давались. Харон приблизился сзади осторожно, кусками туалетной бумаги, обтер руки от влаги и посадил Нормана за стол, принимаясь за обработку ран. — «М-м-м... Щиплет...» — мычит Да Люз недовольно, пока второкурсник осторожно обрабатывал его запястья перекисью водорода, готовя их к тугой повязке. — «А что ты ожидал, а? — хмурится парень, закрывая крышечку на бутылочке, — я не обещал что будет приятно, Мотылечек... О так, сейчас наложу повязку и можно укладываться спать...» — «Спать?... Спать это хорошо..» — все же соглашается он и опускает голову на стол. Далее процедура прошла в тишине... До определенного момента. — «Когда я усну, ты уйдешь?..» — «Будет очень неприлично, если я останусь и буду глазеть, как ты спишь, Мотылечек, не думаешь?..» Норман недовольно морщиться и, будто бы над чем-то грубого задумавшись, застыл на месте, потирая локти. А потом, резко аодскасив со стула, быстрым шагом на своих неустойчивых ногах, направился в комнату. Харон терпеливо последовал за ним. В комнате Норман вытянул одеяло, уже влез под него и планировал укрыться, прежде чем парень тактично остановил его парой фраз: «Раздевацся и переодевался в пижаму. Я отвернусь.» Да Люз пять минут шуршит тканью и жалуется на производителя, прежде чем буркнул «Все» и нырнул под одеяло. Харон терпеливо обернулся, оглядел того с ног до головы и тяжело вздохнул. После уже подошёл и сел на краюшек постели, поправляя одеяла и гладя Нормана по груди, по груди, будто убаюкивал... — «Ты мне ещё колыбельную спой..» — хмурится Да Люз, поднимая свои янтарный глаза на Харона и телтрально закатывая глаза. Харон рассмеялся. — «Вот как? Ты думаешь я не могу?» — не услышав какого либо ответа, Харон, сильно понизив голос, осторожно начал: «Νάνι νάνι καλό μου μωράκι Νάνι νάνι, κοιμήσου γλυκά Η μανούλα είν' κοντά Σε παίρνει αγκαλιά Φιλιά να σου δώσει πολλά τρυφερά...» Норман молчит, тура уставившись в потолок, а потом, тихо хмыкает, прикрывая глаза. Усыпает. Это хорошо... — «Греческий язык... С твоих уст звучит как что-то невероятно красивое... И ты тоже...» Парень опускает взгляд на медленно поднимающуюся и опускающуюся грудь. Уснул. Робким, беспокойным сном... — «Да, греческий язык очень красивый, — шепчет тот, — Такой же красивый, как и парень, которого я очень люблю...»