Бал-маскарад

      Кадзуха изящно перебирает струны свого гуциня, и красивая музыка раздаётся по всему залу — кажется, каждый гость, присутствующий на сегодняшнем бале-маскараде затаил дыхание, боясь испортить лиричную мелодию. И хоть выражения лиц не видно, потому что они скрыты под вычурными масками самых разных форм и расцветок, вокруг летает восхищение. Кадзуха не смотрит на людей, полностью отдавая себя игре на музыкальном инструменте — он живёт издаваемой мелодией, что собирает мелкие осколки его души обратно.       Когда мелодия заканчивается, Кадзуха впервые поднимает взгляд на публику, всё ещё слегка стесняясь своей игры, потому что пока не добился мирового мастерства. Он боится, что никому не понравилось и все только утомились — но каждый начинает громко аплодировать, от чего Кадзуха смущается намного сильнее — ему неистово приятно, что он может создавать музыку, что пробуждает в душах людей нечто живое. Значит, он не зря стирал пальцы об струны, пытаясь выучить волшебные мелодии, и может собой гордиться.       В благодарность кланяясь, Кадзуха спешно уходит со сцены, радуясь, что маска на пол лица, расписанная красными кленовыми листочками с синими иероглифами — строчками его же стихотворений прячут покрасневшие от смущения щëки, нос и лоб. Он тут же отходит в сторону, чтобы не отвлекать публику от выступления следующего артиста, и спокойно выдыхает, потому что сумел справиться с неуверенностью…       — Ты красиво играл, — раздаётся резкий шёпот у него над ухом, и Кадзуха от неожиданности чуть не роняет гуцинь. Он оборачивается, чтобы вглянуть на незнакомца и благодарно кивнуть, но залипает на юноше с тëмно-фиолетовой, почти что чëрной маской на лице, украшенной бело-сиреневыми квадратиками и такого же цвета веревками по краю — выглядит невыразимо завораживающе и устрашающе одновременно. — Тут настолько скучно, что умереть можно, и твоя музыка — единственное, почему я не буду сожалеть, что пришёл сюда.       — Благодарю, — Кадзуха всё ещё изучает костюм незнакомца, осознавая, что не видел его сегодня и уж точно не догадывается о том, кто прячется под маской. Анонимность — одна из главных особенностей сегодняшнего вечера, никто не должен разглашать своей личности, чтобы чувствовать полную расслабленность, не боясь за имидж. Кадзуху цепляют слова незнакомца, потому ему тоже не совсем интересно происходящее, он не привык быть среди этой роскоши, что присутствует на празднике и снуëт туда-сюда, громко смеясь и требуя ещё выпивки. — Почему же Вы сюда пришли, раз Вам здесь неинтересно? — спрашивает Кадзуха шëпотом, не переходя на «ты» и надеясь, что их разговор никому не помешает. Честно, Кадзуха бы и сам не появился в таком месте, если бы не приглашение сыграть, поэтому, наверно, и решается продолжить разговор с тем, кто разделяет его мнение.       — Меня пригласили, но оставаться здесь больше нет никакого желания, и я собираюсь уходить, — незнакомец поджимает губы, и Кадзуха смотрит в его глаза — единственное по чему можно разглядеть чужие эмоции — у юноши они волшебно красивые, и взгляд намного мягче, чем его колючий, пугающий образ. Кадзухе нравится эта неординарность, несоответствие внешней оболочки и внутренних чувств.— Ушёл бы гораздо раньше, но неожиданно услышал твою музыку — красиво говорить об искусстве не учился, поэтому ещё раз спасибо, — незнакомец прикладывает ладонь к груди и наклоняет голову, выражая свою благодарность, чтобы тут же развернуться и отправиться в сторону выхода.       — Хотите… Хочешь я сыграю тебе лично? — в зале началась раздаваться новая, довольно красивая мелодия, но она почему-то не зацепила незнакомца, а вот его — да. И в качестве ответной благодарности за похвалу Кадзуха решается окликнуть приметного юнушу, странника, своим предложением, и тот тут же останавливается и на пятках разворачивается на сто восемьдесят градусов. — То есть, прости, не хотел тебя заставлять, и если ты не хочешь, то… — Кадзуха прикусывает язык, излишне волнуясь и не понимая, почему вообще не отпустил странника раствориться в небытие.       — Почему же? Хочу, — незнакомец приподнимает уголок рта, и Кадзуха отмечает его красивую улыбку — даже не видя всего лица. Он эстетически любуется его образом, потому что тот необычно отличается от всех остальных — и хочется разглядывать, отмечая новые детальки. — Только давай поскорее уйдём отсюда, я больше не выдержу находиться среди всех этих людишек.       — Могу отвести на одно живописное место неподалёку, — Кадзуха прижимает к себе гуцинь, и незнакомец согласно кивает, полностью доверившись. Они быстро, идя друг за другом, покидают вычурный зал, и когда выходят на улицу — дышать становится гораздо легче, больше нет дорогих кукол-людей, хвастающихся своим богатством, смеющихся не по-настоящему и хлопающих Кадзухе не потому, что им понравилось, а потому что так принято в обществе и они ему соответсвуют. — Эм, а маски снимать будем?       — Не боишься испугаться? Вдруг под маской окажется не тот, кого ты ожидаешь? — незнакомец приподнимает ладони и подгибает пальцы, имитируя дикое животное, которое громко шутливо рычит, и тут же смеётся в голос, когда Кадзуха слегка напрягается и отпрыгивает. — Расслабься, а то ты слишком напряжëн, — незнакомец поднимает руки и заводит их назад, чтобы потянуть за завязки, что держат маску, и показать своё истинное лицо — перед Кадзухой оказывается молодой, красивый парень, чьи черты очаровывают и завораживают. Сначала кажется, что в них нет ничего особенного, но почему-то Кадзуза залипает и долго молчит, разглядывая и любуясь. — Меня зовут Скарамучча, и я надеюсь я не испортил твой вечер своим лицом.       — Нет, что ты, — Кадзуха мотает головой, — ты очень красив, — он краснеет, потому что из его уст уже во второй раз непроизвольно вырывается то, что заставляет его смущаться, но Скарамучча хмыкает и улыбается ещё ярче — и Кадзухе приятно быть причиной этой необычной улыбки. Он хочет также изящно снять свою маску, но путается в ленточках, завязанных в бантик, и у него ничего не получается. — Поможешь? — Он поворачивается спиной к Скарамучче, который встаёт почти вплотную, и ощущает его горячее дыхание у себя на шее, покрываясь мурашками, когда он задевает пальцами затылок, развязывая узел. Маска спадает с лица, и Кадзуха открывается сам, чувствуя себя экземпляром на выставке, где главный посетитель — Скарамучча, который разглядывает его щёчки, нос и выражение глаз. — Я Кадзуха Каэдэхара, мне очень приятно познакомиться с тобой, Скарамучча, — Кадзуха отмечает, что это имя и вправду подходит его новому знакому, оно всё такое — рычаще-шипящее, как и он сам, но при этом изящное и музыкальное.       — Взаимно, Кадзуха Каэдэхара, — подмигивает Скарамучча, протягивая руку, чтобы закрепить их неожиданное знакомство рукопожатием, — веди меня скорее на своё живописное место — я полностью твой.       Такое в жизни Кадзухи происходит впервые — он никогда и никого сюда не водил, но почему-то после минуты знакомства уже пригласил Скарамуччу: красивейший вид на горы, на которых нежно цветёт светло-розовая сакура, перехватывает дыхание. Здесь всегда тихо, и только ветер нарушает умиротворение. Скарамучча одобрительно улыбается, когда останавливается на самом обрыве скалы и смотрит вдаль, внимательно разглядывая — а Кадзуха смотрит на него, любуясь. Здесь их точно не найдут те, кому по душе тот бал-маскарад, ведь тут душа открыта и чиста, её не надо прятать под масками, и можно быть собой, не стесняясь.       Они усаживаются на плоские камни — Кадзухе непривычно разделять ощущение этого места с кем-то, но почему-то он не чувствует, что допустил ошибку, приведя Скарамуччу сюда — это место, словно, готово принять ещё одного человека и поделиться с ним своими впечатляющими красотами. Кадзуха укладывает гуцинь на колени и, закрывая глаза, начинает перебирать струны — ему до сих пор немного неловко, ведь играть ради одного, ценящего музыку, человека гораздо интимнее, чем для кучи людей, не смыслящих ничего. Ветер подхватывает его умеренную мелодию и разносит её по всей равнине, где каждое живое существо прислушивается к сказочной песне, а Скарамучча не только завороженно слушает, но и любуется Кадзухой.       Есть в нём что-то волшебное, как и его мелодия, что цеплят душу Скарамуччи, хотя он уже давно перестал надеяться, что она у него есть. Но Кадзуха всё глубже и глубже протягивает своим видением мира руку и достаёт остатки живого, что расцветают от его прикосновений. Скарамучча надеется, что этот момент никогда не закончится и Кадзуха продолжит наигрывать одну мелодию за другой — его длинные пальцы настолько умело щипают струны, что это можно назвать «искусством» и хочется впервые в жизни начать в нём разбираться. Он отпускакт всю злобу, вызванную сегодняшним вечером, и выдыхает, потому что ради таких моментов, как этот, стоит жить.       — Скарамучча? — окликает его Кадзуха, когда мелодия заканчивается, а никакой ответной реакции не следует — он точно предложил сыграть не зря.? — О чём-то задумался? — Скарамучча понимает, что Кадзуха попал в точку, потому что, залюбовавшись красотой парня, он и не заметил, что тот перестал играть.       — Да, — Скарамучча кивает головой и шмыгает носом, — сказать, честно, ты мне понравился сразу, — он привык говорить правду, если не требуется хитрить, поэтому и сейчас решает тут же признаться. И, несмотря на то, что он никогда ни к кому ничего кроме ненависти не испытывал — Кадзуха сразу же вызвал в нём нечто, напоминающее симпатию, когда хочется не убивать, а, наоборот, защищать и аккуратно касаться. Чувство — ещё не до конца им понятое, но необычное и что-то внутри корябующее. — И я был бы рад, если бы ты позволил себя поцеловать, — надеясь, не напугать Кадзуху своими словами, уверенно произносит он. Никогда он не был настолько мягок с кем-либо, но никогда до этого никто и не вызывал в нём эту мягкость. Поэтому, хочется спрашивать разрешения, а не действовать силой.       Кадзуха боится опять запутаться в словах или струсить прям посреди фразы и пойти на попятную — поэтому сам тянется к губам Скарамуччи, на которые весь вечер бросал взгляд. Целоваться с малознакомыии людьми — не его стихия, целоваться хоть с кем-то, в целом, не про него, но он делает ради Скарамуччи третье исключение за вечер, и отпускает свои сомнения. На его затылок аккуратно ложится рука, и он проталкивает язык в чужой рот, слыша довольное мычание. Ему необъяснимо приятно находится с ним рядом — и не нужны никакие маски, чтобы получать удовольствие, ведь открытая душа гораздо приятнее и трепетнее, её хочется изучать и касаться. Они целуются ещё и ещё, тихонько касаясь лиц друг друга и смотря в глаза — следующее их свидание будет в этом же красивом месте, которое теперь будет наполнено не одиночеством Кадзухи, а их любовью.