Havbarn

Песок под сапогами неприятный — сырой и противно проваливается, стоит сделать хоть шаг. К тому же он не привычный золотой или охрово-серый, а зловеще-чёрный, почти такой же, как возвышающиеся недалеко скалы, о которые лениво плещутся волны. Тревожное зрелище, и на душе становится только хуже. Но возвращаться обратно нет никакого желания. Вернуться — значит признать правоту отца, признать собственную беспомощность и бесполезность. «Глупый мальчишка! Ты хоть понимаешь, насколько опасны эти твари? Понимаешь, чего стоит твой поступок?!» Сонхва отчаянно хочется кричать. Со всей мочи. До сорванных связок или потери сознания. Пока есть силы. Пока кто-нибудь не услышит. Но кажется нет сил даже на это — после долгой перепалки с отцом, во время которой его отчитали словно неразумного ребёнка, после множественных попыток доказать собственную правоту, после хлёсткого удара по щеке, от которого, скорее всего, останется шрам (родовой перстень убористо украшен острыми завитками) — после всего этого единственное, что ему остаётся — это злость. Он всегда знал, что его семья промышляет отловом редчайших морских существ, которые продаются богатым чудакам в их диковинные коллекции, но наивно считал, что это какие-то странные породы рыб, или что-то в этом роде. Вот только реальность оказалась куда более ужасающей. Позавчера отец в честь его совершеннолетия впервые решил посвятить единственного сына во все «тонкости» семейного дела, взяв его с собой на охоту. Изначально ничего не предвещало беды. Они действительно поймали несколько удивительных спрутов, каких Сонхва ещё ни разу не доводилось видеть, ещё была пара диковинных рыб необычайно красивого окраса, к которым никто из экипажа, кроме Сонхва, кажется, не питал ни капли удивления или восхищения. Что отец, что остальные люди из его команды были совершенно равнодушны к своему богатому улову, а когда Хва спросил об этом, то в ответ получил лишь: — Это лишь мелюзга, сынок. Настоящая добыча ждёт нас дальше. И действительно, то, что вскоре затащили на палубу матросы, и вправду не шло ни в какое сравнение с остальным уловом. В сетях, таких Сонхва ещё ни разу не видел, сплетённых из какого-то странного материала, кроме тёмно-бурого кружева водорослей и серебристого блеска нескольких случайных рыбёшек, неожиданно оказался… человек? Нет, это только на первый взгляд так сперва показалось. Когда же несколько крепких парней, в каких-то странных перчатках на руках, наконец распутали сети, Сонхва наконец понял, что за существо они поймали. — Вот ведь тварь, да? — со странной смесью насмешки и отвращения выплюнул отец, наблюдая за тем, как команда суетится возле «улова». — И как только эти отребья научились выглядеть похожими на нас? Личика себе наколдовали просто загляденье, но как были опасными тварями, так ими и остались. Уроды. «Уроды? Разве?» Парень сумел вовремя прикусить себе язык, не давая опасным словам сорваться. Пойманное существо можно было назвать странным, чарующе красивым, волшебным, неземным и ещё десятками разных слов, но только не уродливым. Пускай сейчас его кожа была порядком изранена, но даже так, испещрённая полупрозрачной сеткой шрамов, она словно светилась изнутри, мерцая как перламутр. Черты лица были удивительно правильными, и практически без единой краски, напоминая античные статуи, которые Сонхва доводилось когда-то видеть — лишь угольно-чёрный росчерк длинных ресниц, сейчас слипшихся от влаги, и тёмные широкие дуги бровей, как и слегка пухлые губы сейчас отдавали лёгкой синевой. Прекрасное телосложение можно было бы назвать идеальным, если бы не одна деталь, которая отличала его от человеческого. Длинный, около полутора метра, хвост, больше похожий на хвост угря, только с тёмной отчётливо видной чешуёй, где каждая чешуйка словно отливала дивным чёрным жемчугом при тусклом утреннем свете. — Это… — Сонхва не мог оторвать взгляда. — Сирена, — фыркнул рядом старик, — довольно хитрая тварь — простым неводом не возьмёшь и приходится ловушки ставить, да ещё и сети специальные покупать, чтобы хоть немного усмиряли этих бестий. Видишь шипы в волокнах? — только теперь Сонхва понял, что именно было не так с сетью — среди грубого плетения то и дело торчали острые иглы почти с дюйм длинной. Теперь было понятно, почему пойманная сирена была так изранена. От мысли о том, как испуганное существо отчаянно мечется, то и дело ранясь о коварный металл, становилось тяжело дышать, но отец, кажется, совершенно не замечал состояние сына и продолжал свой монолог. — Впрочем, с их регенерацией… скоро будет как новенький! И шрама не останется. Эх, не повезло, была бы девка выручили бы больше, а с этого… Впрочем, знаю я одного господина, который будет не прочь позабавиться с эдаким красавцем. От тона отца Хва почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а на душе стало гадко. — Они разумны? — стараясь отвлечься от собственных неприятных мыслей быстро спросил парень. К счастью или нет, но пойманное существо, очевидно, находилось без сознания и не создавало никакого сопротивления людям, которые с совершенно безразличным видом носились вокруг. Сонхва хотелось подойти ближе, чтобы внимательнее рассмотреть сирену, но ноги словно приросли к борту, а в голове опасно шумело. — Разумны? — чужой смешок отчётливо тянул фальшью, но Хва не нашёл в себе силы даже повернуть голову в сторону собеседника, лишь с болезненной беспомощностью наблюдал за тем, как кто-то из команды вывез откуда-то огромный прозрачный ящик, чем-то напоминающий аквариум, но стекло было куда толще и прочнее, а ещё… ёмкость совершенно точно не была достаточно просторной, чтобы такое большое существо чувствовало себя в ней достаточно комфортно. Отец тем временем продолжал: — Не дай себя ввести в заблуждение, Сонхва. Пускай ты и видишь оболочку, похожую на человеческую, но душа у этих монстров ещё темнее пучины, из которой они выплыли, если вообще она у них есть. Держись подальше и не вздумай слушать их пение, если не хочешь стать очередным дураком, которого они утащили на дно. — Так легенды об их пении — это не просто сказки? — неуверенно спросил Сонхва. — Если бы… Именно поэтому перевозить их нужно в специальных ёмкостях, которые не пропускают звук — вроде этой, — мужчина кивнул перед собой. — Что с ним будет дальше? — Не тебе об этом беспокоиться, — короткий, не терпящий возражений ответ. — Полежит здесь немного, пока не затянутся раны, а потом его в трюм перетащат — оказавшись вне воды, эти ведьмы меняют свой хвост на ноги, а этот, судя по всему, ещё совсем молодой, не старше тебя будет, а значит, особо не побегает чтобы удрать. К нашему завтрашнему возвращению ни одной раны не останется, а, значит, сможем выручить побольше, — всегда острый и сосредоточенный взгляд отца сейчас и вовсе, казалось, кололся ядовитыми ледяными иглами, и парню казалось, что он впервые по-настоящему разглядел этого человека. Он с самого детства рос в строгости и дисциплине, но всегда воспринимал это как должное. Часто доводилось слышать, как порой шушукаются за спиной любопытные слуги, рассказывающие, что хозяин стал таким после смерти супруги. Другие же плели о том, что Пак-старший всегда был таким, а о его жене и вовсе предпочитали не вспоминать, как бы мальчик старательно не выспрашивал. Впрочем, отец и сам не любил рассказывать об этом, лишь однажды соизволив коротко сообщить Хва о том, что его мать умерла при родах и что этот разговор больше не должен подниматься. А сам Сонхва слишком привык слушаться старшего, чтобы пробовать перечить ему. Он никогда не мог поставить его слова под сомнение, воспринимая их как истину в последней инстанции, и так было постоянно. Всю жизнь он послушно выполнял каждый приказ отца, и бесповоротно верил каждому слову, вплоть до этого дня. Вскоре команда водрузила сирену в «аквариум» и, наполнив его водой, вновь разошлась по своим делам, оставив в охрану пару матросов. — Так и будешь сверлить его взглядом? — голос отца оставался по-прежнему ровным, но раздражение в нём уже скользило едва уловимой линией. — Помог бы лучше команде, а не шлялся без дела. — Но ведь ты ещё ни разу не брал меня с собой, и я скорее мешаться буду, чем действительно окажусь хоть в чём-то полезен, — неуверенно пожал плечами Сонхва, всё же отрывая взгляд, который уже успел прикипеть к тому, кто находился за мутноватым стеклом, — Я могу постеречь его, а парни пускай идут. Мужчина вгляделся в него пристальным взглядом, очевидно, что-то решая для себя, а затем, словно в противовес своему прежнему раздражению, заговорил уже спокойно: — Глупости. Негоже сыну капитана заниматься такими пустяками. Иди лучше со мной в каюту. И как бы сильно Сонхва ни хотелось ещё хоть немного понаблюдать за сиреной, которая так и оставалась без сознания, но он послушно поплёлся следом, не смея перечить. Хотя даже, оказавшись в капитанской каюте и разговаривая с отцом на разные темы, он не мог выбросить из головы навязчивый образ, который, кажется, уже успел укорениться в подкорку сознания. Тёмные, слипшиеся от воды волосы, причудливыми узорами растрепавшиеся на белоснежной коже. Бледные с лёгкой синевой, красиво очерченные губы — слегка приоткрытые и, кажется, искусанные. Подтянутое телосложение, словно из слоновой кости выточенное искусной рукой мастера. Мощный и сильный даже в расслабленном положении длинный хвост, ловящий своими жемчужными чешуйками тусклые солнечные лучи. Пальцы, израненные в кровь, глубокие борозды царапин и почти рваных ран — жестокое доказательство отчаянной борьбы, которая оказалась совершенно бессмысленной. — … не слушаешь. Сонхва! Парень едва не подпрыгнул на месте, когда громкий оклик отца прозвучал над самым ухом. — Да, простите, я… я задумался. Старик раздражённо промолчал, сверля его взглядом, но потом лишь глубоко выдохнул, кажется, успокаиваясь. — Пожалуй, уже действительно поздно. Ты устал за день, да и это твой первый выход в море. Иди отдыхай. Завтра мы причалим к берегу. Ты ведь ни разу не был в нашем северном имении с того времени, как был совсем ребёнком? — Нет, отец, — послушно ответил младший. Если задуматься, при нём это место даже не упоминалось ни разу. — Думаю, что тебе понравится, — благосклонно прищурился мужчина. — Ступай. — Доброй ночи, — Хва не стал противиться этому предложению. Спать не хотелось совершенно — слишком много мыслей отчаянной вереницей крутилось в голове, но и продолжать пытаться поддерживать беседу со старшим у него уже не осталось никаких сил. Хотелось вновь вернуться на палубу и удостовериться, что с сиреной всё в порядке, но сделать он этого не мог — в первую очередь из-за караульных, к тому же отец наверняка не будет в восторге от подобной затеи. Но прокрутившись в разложенной постели ещё около двух часов, Сонхва окончательно уверился в том, что не сможет уснуть, если не увидит сирену сейчас. Он не знал, что именно руководит им — любопытство или же что-то иное. Желание выйти на палубу казалось практически необходимостью, а потому, осторожно, стараясь не создавать лишнего шума, Хва натянул брюки и опустил ноги в мягкие кожаные сапоги, накинув на плечи рубашку, после чего на цыпочках покинул каюту. Было уже около полуночи, а потому большая часть команды благополучно спала, кроме нескольких человек, которым выпало дежурить в эту ночь. Луна, ярко отражающая свой диск в ровной глади океана, была полной и отчётливо освещала палубу, давая света ничуть не меньше, чем ранее пасмурный день. Едва только оказавшись на свежем воздухе, Сонхва понял — что-то происходит. Нигде не было никакого подозрительного шороха или звука, но это как раз и показалось странным — было слишком тихо. Складывалось впечатление, что даже шум волн за бортом звучал иначе — вкрадчиво, словно тягучий аккомпанемент для колыбельной. А затем раздалась и сама песня. Нежный, чарующий напев на неизвестном, но одновременно словно знакомом наречии, в котором не понятно, слова это или же отдалённый клич припозднившейся птицы. Сонхва испугано замер, стоило первым нотам повиснуть в воздухе, а в голове тревожным набатом, словно мрачный приговор, прозвучал наказ отца: «Держись подальше от них и не вздумай слушать их пение, ели не хочешь стать очередным дураком, которого они утащили на дно». Но прошла секунда, за ней вторая, а он всё так же оставался в сознании, отчётливо контролируя каждое своё действие, и не чувствуя на себе подчиняющей силы песни сирены. «Может быть, это и не сирена вовсе?» — промелькнула догадка в голове, но задержаться на ней он не смог. Делая осторожные, едва слышные шаги, юноша медленно двигался к тому месту, где ещё днём, как помнил, остался аквариум с узником. По дороге ему попалось несколько крепко спящих людей, которые, очевидно, должны были стоять в дозоре. И это только лишний раз заставило парня нахмуриться — почему же он сам не уснул так же, как и весь прочий экипаж? Вскоре Сонхва оказался в нужном месте. Один из матросов, которые были выставлены в сторожа, как и остальные, крепко спал, уютно обняв ружье и прислонившись к прикладу словно к мягкой подушке. А второй — сосредоточено возился с каким-то замысловатым механизмом с одной стороны аквариума, глаза его при этом были слегка прикрыты, а на губах играла мечтательная улыбка. Хва застыл, прислонившись к стене из закреплённых ящиков, которую так и не успел обойти. Всё его внимание сосредоточилось вовсе не на матросе, который вот-вот должен был открыть одну из стенок аквариума, а на самом пленнике. Верхняя крышка бесполезной стекляшкой была прислонена к борту, а сама сирена держалась за боковую стенку аквариума, с явным беспокойством наблюдая за действиями матроса. Но даже не смотря на немую панику в его глазах песня не прерывалась, всё продолжая и продолжая звучать. В лунном свете сложно было различить цвета, но даже так было заметно, что на губах пленника проступила отчётливая краска, а кожа теперь не казалась мёртвым мрамором. Волосы немного просохли и теперь мягкими, немного вьющимися прядями обрамляли красивое, но напряжённое лицо. А глаза… «Разумны? Не дай себя ввести в заблуждение. Пускай ты и видишь оболочку, похожую на человеческую, но душа у этих монстров ещё темнее пучины, из которой они выплыли, если вообще она у них есть». Но отец соврал. Глаза существа, которое Хва сейчас видел перед собой, точно не принадлежали «безмозглой твари». Это не были глаза убийцы или монстра. Всё, что в них сейчас отражалось — едва сдерживаемая паника пополам с испугом, а ещё слабая надежда. Это были глаза загнанной в угол жертвы, которая всё ещё верит в спасение. Вот только стоило их взглядам встретиться, как эта надежда потухла. Песня оборвалась всего на несколько секунд, но затем зазвучала вновь — ещё более отчётливая и явная, но дрожь в ней теперь стала совершенно очевидной — точно рябь на водной глади. Сонхва вновь испугался того, что вот-вот поддастся ей, но в очередной раз понял, что чары сирены на него не действуют, кажется, и сам узник это понял, ведь паника на дне чёрных глаз стала ещё ярче. «Отпусти». Вдруг прозвучало в голове отчётливое, почти молящее. Песня больше не прекращалась ни на секунду, с каждой нотой звуча всё гуще и сильнее, словно исполнитель боялся, что кто-то её не услышит. Сонхва сначала подумал, что это его собственная мысль, но, когда просьба повторилась вновь, он понял кому она принадлежит. «Отпусти. Спаси». Слова звучали в голове неуверенно и как-то ломано, словно маленький ребёнок повторял услышанное за кем-то из взрослых. Но глаза, смотрящие на Сонхва, говорили куда красноречивее, и просьба читалась в них совершенно отчётливо и ясно, остро отдавая совершенно явственной болью и отчаяньем. Страхом. «Прошу». Принять решение оказалось неожиданно легко. Впрочем, в этом нет ничего удивительного — с самого начала вид пойманного существа, насильно отделённого от родной стихии, вызывал отторжение, протест против отцовской воли, которая обычно не ставится под сомнение. Но здесь вопрос был даже не в сыновьем послушании — человечности и сострадании. Вопрос чести. Хва с самого начала не видел ничего правильного в том, чем, оказывается, промышляет отец и его команда. И если он сейчас вновь уступит, как делал это всю жизнь, не окажется ли и сам таким же убийцей? Парень отчётливо понимал, чем может обернуться его поступок, но точно таким же было осознание того, что просто оставаться в стороне он не может. Не может решать за чужую жизнь. Пускай даже отец и был бы прав сотню раз, и сирена вправду отнимала когда-то чужие жизни — Сонхва не признавал за собой такого же права. Он не мог. Матрос, который всё это время самостоятельно возился с открывающим механизмом, очевидно, не справлялся, да и сам Сонхва, подойдя ближе, понял, что так просто его не открыть. — Если мы подкатим его ближе к борту ты сможешь выпрыгнуть? — подойдя совсем близко, неуверенно спросил парень, с опаской вглядываясь в тёмные глаза. Сирена всё не прекращала свою волшебную песнь, и непонятные слова разносились над глубоко спящим кораблём. На этот раз Хва не услышал чужого голоса в своих мыслях. Узник лишь неуверенно кивнул, словно до конца не мог поверить в то, что человек согласился освободить его. Оказавшись так близко, Сонхва лишь сильнее верил во все те истории, что читал в детстве. Все сказки и былины о волшебных морских созданиях неземной красоты, оказались правдой. Глаза цвета океана в час шторма. Гладкая, точно из жемчуга выточенная кожа. Коралловый росчерк пухлых губ. Переливающаяся чешуя, блики которой дороже всех затонувших сокровищ. Не сказка. Реальность, заточённая за мёртвым стеклом, обречённая стать частью чьей-то извращённой коллекции. Сонхва не знал, можно ли доверять этой красоте, но и убить надежду, что звёздным отражением горела в тёмных глазах, тоже не мог. — Я помогу. Только… поклянись, что не убьёшь никого из команды. Узник всё так же смотрел. Неотрывно и всё ещё со страхом. Лишь обветренные губы всё пели и пели, рисуя причудливый узор звуков. Сирена вновь кивнула, наконец отпуская края аквариума и отодвигаясь от него, чтобы людям было удобнее выполнять всё необходимое. Не зря, чтобы вытащить аквариум на палубу понадобилось четыре человека. Днём Сонхва показалось, что двигать его не требует больших усилий, но сейчас он понял, что ошибался. Одному дьяволу известно, какой механизм был создан для перемещения ёмкости, но двум нужно было приложить немало усилий, чтобы передвинуть её. — Ты не можешь разбудить кого-то ещё? — смахивая выступивший на лбу пот, негромко спросил Хва. «Нет. Не умею. Слишком много», — всё так же ломано прозвучало в голове объяснение. Сирена беспокойно прижималась к противоположной стенке, всё ещё с непониманием смотря на странного человека. Сонхва сначала не понял, что тот имеет в виду, а затем вспомнил, что говорил отец. «Ещё совсем молодой, не старше тебя будет…», быть может, молодые сирены не умеют контролировать много людей одновременно? Пускай выполнять задуманное вдвоём оказалось куда дольше, чем предполагал Хва, но благодаря общим усилиям, вскоре удалось подкатить аквариум достаточно близко, чтобы у сирены была возможность покинуть его. «Благодарность… тебя», — прозвучало в голове Сонхва уже совершенно невнятно. Сирена явно нервничала, а потому и подбирать слова получалось с трудом. Хва в ответ лишь улыбнулся, пытаясь хоть напоследок насмотреться на волшебные черты, которые кто знает, когда ему придётся ещё их увидеть. Если вообще придётся. — Тебе пора, — наконец проговорил он, с сожалением замечая, что песня, которая звучала всё это время, постепенно звучит всё тише. — Меня Сонхва зовут, кстати. Не зная, как себя вести, парень неловко помахал, с невольной улыбкой замечая, как сирена неуверенно повторяет этот жест. Сильные руки легко дали узнику подняться над толстыми стеклянными стенками. Хва с восторгом наблюдал за тем, как блестящие в лунном свете капли живым серебром струятся по напряжённым мышцам, как красивые губы украшает неожиданно ясная улыбка. «Опасная тёмная тварь? — пронеслось само собой в голове. — Такая красота не может служить злу». Не успела эта мысль окончательно оформиться в голове, как тут же оборвалась звуком пистолетного выстрела, а вместе с ней, точно разорванное ожерелье, рассыпались беспорядочным вскриком последние ноты волшебной песни. — Нет! — Сонхва опрометью бросился к борту, за который упало неподвижное тело, но увидел лишь как смольно-чёрные волны лижут корпус корабля. — Как ты мог? — голос отца звучал не менее хлёстко, чем пощёчина, которая в следующий момент обожгла щеку. Острая боль на секунду скрыла окружающий мир за плотной чёрной пеленой, чтобы в следующее мгновенье обрушить его на Сонхва, убивая этой чудовищной ношей. «Спаси». Слово прозвучало в голове всё тем же неземным голосом. Вот только парень не понимал, реальность это, или же просто воспоминание. Гул выстрела, кажется, всё ещё гремел в ушах, а вместе с ним — свирепые вопли мужчины, которого Сонхва столько лет называл своим отцом. Сейчас же этот человек точно обратился тем страшным чудовищем, о котором столько рассказывал в детстве, пугая маленького сына. И очередной шквал брани, сменялся всё новыми и новыми упрёками. Сонхва не оправдывался. Не понимал зачем. Лишь позже, когда утром они наконец сошли на мрачных берег, где среди чёрных скал, точно обсидиановый, тянул к небу свои острые башни старинный замок, в отцовском кабинете Хва высказал своё мнение, за что и получил уже вторую пощёчину. Очевидно непокорность сына только сильнее разозлила мужчину, а потому он не рассчитал и на высокой скуле тонким алым росчерком разошлась длинная царапина, теряясь где-то в чёрных волосах. После этого Сонхва понял, что говорить дальше больше нет никакого смысла. Не слушая далее непрекращающегося потока чужой злости, он покинул отцовский кабинет, а затем и замок. И теперь, идя вдоль берега, Сонхва раз за разом прокручивал в голове то, что случилось ночью. Мог ли он что-нибудь изменить? Быть может, стоило действовать быстрее, но откуда же им было знать, что отец каким-то образом сможет освободиться от подчиняющей силы пения сирены. Вот только… как он это сделал? Сонхва зашёл уже очень далеко от замка, где на отдалении виднелся небольшой рыбацкий домик. Парень уселся на пологую сторону одной из скал, рассеяно наблюдая за тем, как кипельно-белая морская пена с шипением накатывает на угольно-чёрный песок. А ведь, если задуматься, отец даже не предположил, что Сонхва мог так же, как и прочая команда, действовать неосознанно. Он совершенно точно знал, что Хва пытался освободить сирену по собственной воле и не поддавался чарам узника. Почему? Откуда он мог знать о подобном? Неужели отец скрывает от него что-то ещё, кроме того, каким промыслом умудрился сколотить семейное состояние? В этом месте даже крики чаек казались более грустными, чем обычно. Сонхва просидел ещё долго, думая о своём и наблюдая за горизонтом. По его ощущениям было уже около полудня, но небо всё оставалось таким же мрачно-серым, как и всё здесь. Складывалось впечатление, что весь пейзаж был создан исключительно углём, в который превратилась некогда лава, создавшая этот остров, окрашивая всё здесь в свои мрачные краски. Даже синева океана здесь отдавала застывшей серой сталью. Неужели все острова Северного моря выглядят такими? «Проклятое место, — мелькнула отдалённая мысль, но тут же сменилась другой. — А если он промахнулся?» Но за свои девятнадцать лет Сонхва ни разу не помнил, чтобы отцовские пули не достигали цели, несмотря на почтенные возраст, Пак-старший оставался превосходным стрелком и мог дать фору многим молодым. А значит, шанс того, что сирена могла выжить, практически был равен нулю. — Молодой господин? — удивлённый детский голос прозвучал совсем близко, и Сонхва невольно отшатнулся от него. Кажется, он настолько глубоко ушёл в свои размышления, что совершенно потерял связь с реальностью. В полуметре от него стоял мальчик лет одиннадцати, с большими голубыми глазами, сжимая одной рукой какое-то нелепое подобие удочки, и другой — пытаясь удержать потрёпанную канотье, которую то и дело пытался сорвать уже порядком разошедшийся ветер. — Что вы здесь делаете, молодой господин? С этих скал вы красивого вида всё равно не найдёте! Нужно выше забираться, — он ткнул концом своей диковинной удочки в громоздящие в высоте скалы. — Во-о-о-он туда, оттуда весь океан как на ладони, и даже Бухту сирен видать. — Бухту сирен?! — Хва даже подскочил от услышанного. Но мальчонка, кажется, совершенно не испугался подобной реакции, а наоборот — лишь затараторил горячей, точно обрадовавшись тому, что нашёл столь благодарного слушателя. — Ага, но она очень далеко, и папа говорит, что плыть до неё опасно, — на этот раз тихо, словно страшную тайну, заговорил мальчик, придвигаясь ближе. — А ещё мы сегодня утром… — Ёсан! На этот раз от внезапного отклика подпрыгнули оба — и Хва, и мальчишка, которого оказывается звали Ёсан. К скалам, на которых они сидели, шёл старик, возраст которого было трудно угадать, настолько дряхлым он казался. Но, несмотря на совершенно седые волосы и морщины, мужчина двигался настольно легко и энергично, словно это не его борода была белее морской пены. — Сколько раз тебе говорить, не приставать к людям. Вдруг молодой человек… — он не договор, внезапно запнувшись и странным взглядом смотря на так же замершего Сонхва. — Папа? — мальчишка так же удивился столь внезапной перемене, но мужчина будто и не слышал его. — Молодой господин Пак? — словно, не веря своим глазам, спросил старик. Сонхва в ответ лишь неуверенно кивнул — он видел этого старика впервые в жизни, так откуда тот мог его знать? Но затем мужчина сказал то, от чего Сонхва показалось, что его с ног до головы облили ушатом холодной воды. — Вы так похожи на свою мать. — Вы знали маму? — неверяще спросил парень. Впервые в его жизни кто-то решился заговорить о ней. — Да-да, — с мягкой улыбкой, согласился собеседник. — Я служил в замке, когда она там… жила. И помню вас, господин Сонхва, когда вы были ещё совсем крохой. Кажется, ваш батюшка увёз вас отсюда, едва вам исполнилось три года. - Я… я мало что помню из своего детства, но… — Сонхва не мог собрать разбегающиеся мысли воедино. — Вы можете рассказать, какой она была? Моя мама. — Очень похожа на вас, — от всё той же тёплой улыбки лучиков-морщин в уголках глаз старика словно стало ещё больше. — Красавица, какой свет не видывал. Она так любила вашего отца… Никогда не видел женщину, которая так сильно была влюблена в мужчину, — от воспоминания об отце Сонхва почувствовал, как на сердце стало холоднее, но хоть какая-то информация о родном человеке была для него важнее. — А ещё у неё был просто волшебный голос, — со странным выражением нахмурился старик, будто припоминая. — Не помню почему, но ваш батюшка не любил музыку и всегда одёргивал её в такие минуты. Кстати, как он сейчас. Здравствует? Как вас вообще занесло в эти края? Я полагал, что замок уже заброшен. — Случайно, — рассеянно пожал плечами Хва. Он хотел было ещё выспросить у старого рыбака о матери, но новый порыв ветра, налетевший с запада, принёс несколько крупных дождевых капель. — Отец, а я говорил, что собирается шторм, а вы всё «пронесёт-пронесёт», — с победоносной и совершенно довольной улыбкой заявил скучающий во время всего этого разговора Ёсан. — Давайте спрячемся в дом, иначе промокнем до нитки. Молодой господин, — обратился он к Хва с явным блеском в глазах. — Пойдёмте с нами, может вы его знаете? — Кого зна… — Ёсан! — одновременно с ним рявкнул старик и на берегу тут же повисло молчание, в котором совершенно отчётливо теперь было слышно приглушённые раскаты близкой стихии. — О ком вы говорите? — уже более твёрдым тоном спросил Сонхва, внимательно оглядывая эту странную парочку. Отчего-то ему казалось, что уйди он сейчас, и упустит что-то чрезвычайно важное. Старик долго и внимательно смотрел на него, прежде чем что-то решил для себя и наконец-то заговорил вновь: — Идёмте в дом, господин Пак. Шторм и вправду совсем близко, — а затем развернулся и с всё той же несвойственной людям его возраста прытью зашагал в сторону ветхой на вид постройки, являющейся для него и Ёсана домом. — Так вы идёте? — мальчишка всё придерживал порывающийся в очередной раз улететь головной убор и внимательно выглядывал из-под него на замершего Хва. — Мы с отцом сегодня утром нашли человека, которого выбросило на берег. Вы когда приплыли? — Сегодня ночью, — коротко ответил Сонхва. Сердце как-то странно забилось в груди, словно грозилось в любой момент выломать сдерживающие его рёбра. «Неужели…» — У вас из команды никто-не пропадал? — всё выспрашивал Ёсан, уже едва поспевая за быстрыми шагами старшего, тогда как Сонхва уже чуть ли не бежал до рыбачьего домика. Сонхва уже не слышал этого вопроса, совершенно бесцеремонно заходя в дом. В обычной ситуации он едва ли позволил бы себе подобное поведение, но сейчас, казалось, всё потеряло своё значение. Как и в случае со своим хозяином, старая лачуга внутри оказалась куда более крепкой, чем снаружи. Совершенно рассвирепевший ветер оказался запертым снаружи, тогда как внутри было сухо и тепло, а старик уже с самым мирным видом разглядывал какие-то снасти у почти потухшей печки. — Где он? — осмотрев небольшую комнату, Сонхва не обнаружил в ней никого, кроме старика. — Так вы его знаете? — внимательный взгляд из-под седых бровей оказался неожиданно цепким, точно мог видеть насквозь. — Это… — Сонхва чувствовал словно теряется под этим обзором. — Это важный для меня человек, — выпалил он первое, что пришло в голову. — Человек? — совершенно белая бровь изогнулась будто бы с усмешкой, но затем в дом влетел Ёсан, и хозяин мгновенно погасил свой горящий взгляд, мгновенно превращаясь всё в того же обычного старика. Он буркнул. — Ёсан, проводи господина Пака к его… другу. — Так вы знакомы, — с совершенно детским восторгом чуть ли не пропищал мальчишка, тут же хватая Хва за рукав рубашки и таща куда-то в глубь дома. — Вот это совпадение, да? Пойдёмте-пойдёмте! — он не давал совершенно никакой возможности вставить хоть слово. — Представляете, отец утром выходил проверить сети, меня он обычно на лодку не берёт, потому что она у нас старенькая, а на берегу, невдалеке от мелководья, человек лежит. Бледный-бледный и холодный такой — долго мы его отогревали! Он, наверное, такой же возрастом как вы, да? А почему не говорит? Немой? Это бывает! В городе, отец иногда берёт меня с собой в город, есть у меня друг, так вот он… Мальчишка всё продолжал что-то лепетать, но для Сонхва все слова будто разом слились с шумом дождя где-то далеко за стенами дома. В небольшой, совершенно крошечной, комнатке, среди явно грубых простыней и одеял, при тусклом свете трёх почти уже догоревших свечей лежал тот, кого Сонхва уже успел мысленно оплакать. Свет нескольких свечей рисовал золотом всё то же красивое лицо и теперь даже казалось, что точенные скулы были подёрнуты полупрозрачным румянцем. Вьющиеся волосы совсем высохли и теперь их цвет отчётливо напоминал самые дорогие породы дерева, из которых обычно строятся корабли королевского флота. Длинные ресницы отбрасывали шоколадные тени на совершенно идеальную кожу. Изящная линия подбородка. Грациозная шея, плавно переходящая в широкий разворот плеч, на одном из которых хитрым переплётом сходились… — Это бинты? — Хва сделал невольный шаг вперёд, отодвигая одеяло в сторону, под которым оказалось совершенно обнажённое тело. Но это не смутило Сонхва, куда больше его волновал слой белоснежной ткани, местами на которой были видны зловещие тёмные пятна. — Ему повезло выжить, — голос старика звучал негромко, но отчётливо отдавал сталью. — Ёсан, иди, развесь сети сушиться, — лишь после того как мальчишка послушно пошёл выполнять сказанное, мужчина продолжил. — Он ещё не приходил в себя, но, когда это случится, рядом должен быть тот, кому он доверяет, иначе сирена может начать паниковать и действовать совершенно безрассудно. — Откуда вы… — Сонхва обернулся к говорившему. — Я не нашёл его на берегу, а выпутал из своих собственных сетей. Лишь после того как он высох и вместо хвоста появились ноги, я притащил его в дом. — Вы… — Да, я знаю про сирен, — упреждая его вопрос, ответил старик. — И я знаю, как ваш отец к ним относится. Я помогу ему вылечиться, но лишь если вы мне поклянётесь, что Ёсан не узнает, кто он такой. — Я согласен, — не понимая до конца эти странные условия, нахмурился Сонхва. — Но почему Ёсану… — Это уже не ваше дело, молодой господин Пак, — не терпящим возражения тоном ответил мужчина. — У меня одно единственное условие. Или вы его принимаете, или… — Принимаю. — Отлично, — совершенно потемневшая от времени и морского ветра сухая рука сжала его собственную, и Сонхва лишь подивился крепости стариковой хватки. — Гроза уже здесь, — хозяин дома прислушался к бушующей за стеной стихии, — оставайтесь у нас. В будущем можете приходить ещё. Ваш… друг… скорее всего, будет нуждаться в вашем обществе. После этих слов старик ушёл, оставляя Сонхва наедине со спящей сиреной. Постояв несколько минут у кровати неподвижно, парень осторожно пододвинул стоящий рядом стул и присел на него. Он неверяще разглядывал спокойное лицо, всё ещё пытаясь осознать, что происходящее — на самом деле правда. Он не хотел знать, кто этот странный старик и почему он поставил столь непонятные условия. Он не хотел думать о том, что придётся ещё разговаривать с отцом о произошедшем. Ничего ему сейчас не казалось столь важным как это удивительное создание перед ним. И когда глаза цвета ночного океана наконец распахнулись, Сонхва не боялся того, что сирена может напасть. Он лишь улыбнулся тепло, когда в голове, кроме собственного водоворота странных, бессвязных мыслей прозвучал немного неуверенный и ломанный, но совершенно чарующий голос. «Сонхва?»