Лимонный сорбет на троих

Эндрю терпеть не может солнце. Возможно, он мог бы любить его больше, если бы его кожа не обгорала от первого же попадания на неё солнечного света. Возможно — если бы он мог нормально переносить жару. Но у него нет ни того, ни другого. И потому Нил заботливо наносит ему на лицо толстый слой солнцезащитного крема, пока Эндрю ворчит, что в таком виде он выходить совсем никуда не хочет. Но Кевин целует его в висок, а Нил приводит в противовес совершенно глупые, но поддерживающие аргументы, и Эндрю ничего не остаётся, кроме как согласиться. Ладно, может, всё не так уж и плохо, потому что Рим — чертовски красивый город, и этот факт сглаживает убийственную жару. — Кстати, вы знали, что Рим был основан человеком, который убил своего брата? — вставляет вдруг Кевин, когда они не спеша гуляют, и поодаль начинает виднеться Римский Форум. Дэй ни на минуту не прекращает блистать своими знаниями по истории, и, как бы Нил и Эндрю ни закатывали глаза, им всё равно очень интересно это слушать. В ответ на очередной рандомный факт Нил лишь посылает удивленный взгляд, в котором написано «кто вообще может этого не знать?», но Миньярд приподнимает одну бровь, ожидая продолжения — видимо, кто-то всё-таки может. Однако Эндрю не из тех людей, кто будет показывать заинтересованность — скорее он притворится, что ему скучно, но при этом ни разу не оторвет взгляда от собеседника. И Кевин начинает рассказывать историю про братьев Ромула и Рема, которую проходят еще в средней школе, а Эндрю и правда увлеченно слушает. Они идут по одной из главных улиц, и все трое завороженно созерцают архитектурные красоты Италии. Конечно, Эндрю при этом думает ещё и о том, как бы не вспыхнуть под этим палящим солнцем, потому что ему кажется, что его волосы действительно готовы загореться, будто солома от единой искры, а ещё он буквально чувствует, как струйка пота стекает по виску. Нет, он больше ни за что не вернётся сюда летом, даже под дулом пистолета. — Всё хорошо? — Кевин, который последние пару минут обеспокоенно поглядывал на покрасневшее и недовольное лицо Эндрю, наконец не выдерживает. В его глазах — тревога. Миньярд лишь отмахивается. — Не растаю уж, наверное. — Мы можем чем-то помочь? — Кевин тут же останавливается, и Нил — следом. — Найти тень, — Эндрю скептически пожимает плечами. Да, задача не из легких: улица, по которой они идут, полностью находится на солнце, как и близлежащие улицы. Кевин с прищуром оглядывается, пытаясь найти решение проблемы, и тут улыбка возникает на его губах. — Не хотите мороженое? Тут есть джелатерия, — он указывает рукой на ряд зданий через дорогу по диагонали, на заведение с широким козырьком красивых желто-розовых пастельных цветов. Эндрю вскидывает брови: признак того, что идею он одобрил. — Я за, — заявляет он, а потом оборачивается к Нилу. Тот быстро кивает: ему всё равно, куда, лишь бы Эндрю было комфортно. Тогда, приобняв Нила за талию, Кевин первым направляется в сторону джелатерии. Эндрю сегодня не особенно жаждет прикосновений: и без того слишком жарко, чтобы кто-то ещё трогал, — поэтому он вежливо отказывается, когда Нил предлагает взять его за руку. Оказавшись за стеклянными дверьми, они втроем почти одновременно выдыхают: с порога их окутывает прохладный воздух кондиционера, который отражается от плитки на полу. Оказывается, внутри очень милый зал: столики таких же пастельных цветов, на стенах — белоснежные квадратики плитки и нежно-розовые украшения. На подоконниках расставлены ухоженные цветы, а от одного взгляда на витрину с десятками вкусов итальянского мороженого разбегаются глаза. Зал забит почти полностью — видимо, всем жара кажется невыносимой, — но пара мест всё же найдется. — Buongiorno! — радостно восклицает хозяйка, широко улыбаясь вошедшим, и Кевин так же широко улыбается ей в ответ. — Buongiorno, — отвечает Нил — единственный среди троих, кто владеет итальянским. После он оборачивается к парням и вопросительно на них смотрит: — Выбирайте, что хотите. Выбор мороженого — ещё одна сложная задача на сегодня. Для перегретого и почти поджаренного на солнце мозга Эндрю она и впрямь является чересчур сложной, но он подходит к сверкающему чистотой стеклу и изучает витрину. Тут есть варианты буквально на любой вкус, и он недовольно качает головой, оттого что выбор слишком уж большой. — Лимонное, клубничное, — наконец перечисляет он, щурясь, — и это… страк… как оно читается? Черт бы его побрал этот твой итальянский, Нил. — Страчателла, — ухмыляется Джостен, но он произносит это с таким акцентом, что Эндрю не может не восхититься. — Хорошо. Кевин? — Нет, я не буду, — тот улыбается, качая головой. — Ma perché? — эмоционально восклицает женщина, видимо, догадавшись по его лицу о том, что сказал Дэй. — Il nostro gelato è sicuramente l’ottimo! Il più buono della città! — она активно кивает, но Кевин, не понявший ни слова, может лишь смущенно улыбнуться. — Она говорит, что у них лучшее мороженое в городе, — переводит Нил с улыбкой. — Точно не будешь? — Нет, — отвечает тот, поводя плечами, хотя на его лице как будто отражено другое. — Это вредно, обойдусь. — Кев, — Нил выгибает бровь. — Мы буквально на отдыхе. — И что это меняет? — тот закатывает глаза. — Я же сказал, не буду. — Как хочешь, — тот вздыхает. — А я не буду брать, потому что Эндрю со мной поделится. Правда ведь? — он оборачивается на Миньярда с милейшей улыбкой. Тот — чуть расслаблен, потому что тело наконец ощутило прохладу после такой сильной жары, и это чувствуется почти как первая затяжка после пары дней без сигарет. Он пожимает плечами, соглашаясь на всё — главное, чтобы в этой прохладе, а не на улице. — Va bene. Per favore, vorremmo una pallina di gelato al limone, una alla fragola e un’altra di stracciatella. — Ah, anch’io amo stracciatella! — восклицает жизнерадостная женщина, и у них с Нилом завязывается оживленный диалог, пока она наполняет бумажный стаканчик. Кевин и Эндрю не понимают ни слова, но ловят каждое движение губ. После хозяйка джелатерии отходит к кассе, чтобы пробить заказ, и Кевин, прежде чем двинуться туда, быстро целует Нила в губы. — Я люблю твой итальянский, — выдыхает он куда-то ему в щеку, а потом проходит на кассу, оплачивая их мороженое и благодаря женщину робким «grazie mille». Втроем парни садятся за свободный столик возле стены. Кевин всё ещё с некоторым восхищением смотрит на Нила, еле удерживаясь от того, чтобы попросить его сказать ещё пару слов по-итальянски. Тот, не замечая этого почти обожествляющего взгляда, ухмыляется в сторону Эндрю и берет деревянную ложечку для себя, чтобы попробовать его мороженое. — Черт, — он прикрывает глаза, — я больше нигде в Риме не пробовал мороженое, но уже уверен, что это — самое вкусное. На губах Эндрю возникает ухмылка, и он молчаливо соглашается. Кевин бросает на мороженое быстрый и по-странному загнанный взгляд, а после снова поднимает глаза на Нила. Тот тянется к Эндрю и осторожно целует его после тихого «да». Кевин не может сдержать улыбки. А ведь у них впереди ещё неделя в Палермо — на море, где они будут жить в одном номере и носить минимальное количество одежды. У Кевина что-то внутри радостно вздрагивает от предвкушения. — Ты точно не будешь? — спрашивает вдруг Нил, указывая глазами на последний оставшийся шарик — лимонный сорбет. Кевин качает головой, но ни Нил, ни Эндрю ему не верят. — Снова, да? — неожиданно спрашивает Эндрю, и Кевин, конечно, понимает, о чем он — хотя не отвечает. — Снова эти мысли. Ты не ешь мороженое, просто потому что не разрешаешь себе даже во время отпуска съесть что-то подобное. — Допустим, — Кевин недовольно поджимает губы. — Кев, tesoro, — взгляд Нила вдруг становится обеспокоенным, — ты не должен ограничивать себя, если хочешь съесть что-то вкусное. — Я переживу, — отмахивается Дэй, хотя от такого обращения кончики его ушей краснеют. — Надо держать себя в форме. — Кевин, это самое вкусное мороженое в моей жизни, — Эндрю выгибает бровь, — и мы не уйдём отсюда, пока ты его не попробуешь. Ничего не случится ни с тобой, ни с остальным миром, если ты съешь гребанный шарик мороженого. — Ты, конечно, прав, — Кевин сжимает челюсть, но не двигается и не договаривает фразу, хотя в воздухе повисает невысказанное «но». Нил мягко кладет руку ему на предплечье, а потом двигается ближе и обнимает, головой прижимаясь к плечу. — У тебя идеальное тело, — шепчет он так, чтобы не слышал никто, кроме Кевина и Эндрю, — и если ты до сих пор этого не понял по тому, как мы с тобой обращаемся, то попробуй понять сейчас. Я обожаю твои бедра. И твою талию. Предплечья… Кевин не дает ему договорить, просто роняя лицо в ладони и издавая тихий стон. Нил скользит пальцами по его плечу, спускаясь на руку и мягко сжимая чуть выше локтя. — Пожалуйста, Кевин. Мы тебя любим, — продолжает Нил мягким шепотом. Эндрю ничего не говорит, но смотрит. И когда Кевин переводит на него взгляд сквозь пальцы, то видит в его глазах ту же любовь, о которой говорит Нил. Внутри появляется теплое чувство, которое постепенно разрастается, заполняя собой всё изнутри, будто яркий солнечный свет. Будто его парни — его собственное, персональное итальянское солнце, только греет оно ровно так, как ему нужно. Так, чтобы ему было комфортно. Не то чтобы Кевин так сильно не любит своё тело — нет, он осознает, что хорошо выглядит, потому что, черт возьми, он спортсмен и он работает над своим телом, — но ему кажется, что он никогда не бывает достаточно хорош. Всегда есть какая-то мелочь, которая бросается в глаза, и Кевин стремится контролировать всё, но иногда что-то от него ускользает — и он снова себя винит. Поэтому он старается лишний раз не давать себе поблажек. Даже во время отпуска, даже в виде обычного мороженого. Но сейчас две пары обеспокоенных и любящих глаз устремлены на него, и он плавится, словно свеча, капает горячим воском на выложенный плиткой пол, а внутри медленно сжимается и разжимается мышца, что качает кровь по телу. Сжимается и разжимается, посылая разряд мурашек по телу и приятную слабость в коленях, — наверное, оно так ощущается, когда кого-то любишь. — Спасибо, — бормочет вдруг Кевин, прикрывая глаза, и складывает руки в замок, — я тоже вас люблю. Очень. Эндрю берет третью ложечку, молча протягивает её Кевину и двигает стаканчик с мороженым на центр стола. После его рука осторожно и мягко ложится на скулу Кевина. Тот открывает глаза, чтобы посмотреть на Эндрю, и его пробирает дрожь от того, что он видит в ответ в карих глазах. Кажется, там таится что-то очень сильное и глубокое. Эндрю проводит большим пальцем по татуировке под глазом Кевина, а потом привстает на стуле и оставляет осторожный поцелуй на лбу. Такие приступы нежности от Эндрю — редкость, феноменальная редкость, и Кевин, рассыпаясь на атомы и снова растекаясь в лужу, лишь смотрит в ответ с благоговением. Дэй приучил Нила и Эндрю к тому, что они оба могут прикасаться к нему почти всегда и везде, не спрашивая разрешения, и благодаря этому многое стало проще. — Тебя всегда достаточно, — произносит Эндрю твердо, выделяя каждое слово, и настолько точно попадает в мысли Кевина, что того пробивает дрожь. — Никогда не позволяй никому говорить иначе. Я не позволю. Кевин открывает рот, чувствуя, как падает, просто несется в глубокий обрыв любви к этим двум парням, но в итоге не может найти слов. Поэтому он просто кладет ладонь поверх руки Эндрю, и ещё несколько секунд они лишь смотрят друг другу в глаза, не двигаясь. Потом Эндрю хмыкает, мягко высвобождает руку и начинает есть мороженое, ожидая того же от Кевина. И тот присоединяется к ним, пока теплое чувство внутри не позволяет плохим мыслям проникнуть в голову. Эта поездка в Италию меняет его изнутри — по миллиметру, плавно и постепенно, но Нилу и Эндрю это удается, и он ещё сам не понимает, насколько сильно им благодарен. Но в эту минуту, когда они сидят в прохладном зале джелатерии и едят лучший в их жизни лимонный сорбет, Кевину хочется только любить и делиться своей любовью со всем миром.