Первый снег

В день их встречи выпадает первый снег. Исаги улыбается, как дурак, и ловит снежинки языком – в его душе селится надежда, что предстоящая смена сезонов принесет за собой что-то действительно замечательное. Он всем нутром чувствует странное, веселое возбуждение, и просто не может не улыбнуться в небо, наблюдая за легким, непредсказуемым падением белоснежных хлопьев – это залипательно настолько, что он даже тормозит по пути и на добрые минут пять упирается взглядом в вечерние серые облака. Рин хмурится ещё сильнее и, кутаясь в шарф, упирает взгляд в асфальт – бесконечно генерируемые маленькие лужицы, поблескивающие под холодным светом фонарей, нагоняют на него неприятное, тоскливое дежавю. Он ускоряет шаг, надеясь, что в большом городе снежный покров продержится недолго, что вся эта белая мерзость скоро перестанет бередить старые раны его души, беспокоить что-то давно забытое, болезненное, знакомое. Пряча нос в вязаную ткань, он щурится, пытаясь спрятать глаза от сумбурного движения снежинок и не обращать внимания на шепот воспоминаний. Йоичи вспоминает беззаботное детство в гостях у бабули на Хоккайдо. Вспоминает первый лизнувший щеки мороз, озябшие от влаги пальцы, смешных маленьких снеговиков – в груди от мелькающих кадров рождается нечто тёплое и нежное, родное и любимое. Он продолжает путь на место встречи, бережливо сохраняя это ощущение в себе – он все также смотрит наверх, уверенный, что при встрече поделится этим теплом. Что разделит его на двоих: Исаги не жадный. У Итоши в голове – убитый, уставший взгляд Саэ, его разочарованная фигура, его острые, как отцовская бритва, слова. Словно зацикленный кадр из фильма. Ему тошно. Тошно, что он все еще падкий на одобрение брата, тошно, что те слова все еще цепляют, обжигая, тошно, что он все еще не научился жить с чужим разочарованием, тошно, что... Что выпал этот чертов снег, будто назло припоминая, какой Итоши Рин неженка в свои-то годы. Как же теперь не хочется никуда идти – понимает он, гипнотизируя землю. Стоит ли хоть кому-то видеть его таким... Убитым? Они не встречаются взглядами, погруженные в такие разные, но равносильно затягивающие думы, однако одновременно чувствуют, что вот сейчас надо посмотреть вперёд – и тогда оба понимают, что пришли к тому, к кому так долго шли. – Привет! – улыбаясь, начинает Исаги и подходит ближе, – Ты чего такой унылый? Рин всегда унылый, но Йоичи слишком хорошо его знает – сейчас тот даже чересчур хмурый. Что-то не так. Но что именно – загадка, пока Рин сам не решит рассказать. Или хотя бы намекнуть. – Погода отстой, – сдержанно отвечает Рин, отмирая, – Пошли уже. Он разворачивается на девяносто, мысленно прокладывая маршрут к более-менее изолированной от ветра площадке. Не оборачивается – и так знает, что Йоичи, светящийся похлеще уличного фонаря, топает за ним. Исаги поправляет лямку рюкзака и действительно следует за Итоши – в конце концов, они договорились на эту парную тренировку еще месяц назад, так что отменить её равносильно отказаться от редкой возможности побыть вместе. Он впадает в задумчивость, перебирая все немногословные фразы Рина, касающиеся погоды. Разве он не любит прохладу? Или дело в снеге? Почему он так странно реагирует на такую редкую для Токио прелесть? Что вообще может так угнетать Итоши Рина? В попытках одного абстрагироваться и вновь прийти к душевному покою, а второго – отыскать причину волнений первого, они, по привычке взявшись за руки, доползают до стадиона. Внутри ожидаемо пусто и слишком много пространства – замечательно, самое то. Мокрый снег тонким, неравномерным слоем расползается по притоптанной искусственной траве; в ярком белом свете прожекторов летящие по ветру хлопья смотрятся пугающим роем насекомых; чёрные тени ворот и забора извилисто падают прямо к ногам двоих, взывая к мурашкам их тел. Исаги ухмыляется, увидев в таких условиях вызов; Итоши киснет еще сильнее и прячет обе руки в карманы. – Начнем с разминки или... – но Йоичи не договаривает, ведь понурная, погасшая фигура спутника теперь вызывает настоящую тревогу, – Да что с тобой, Рин?.. Рин не слышит. Рин потерялся в собственных чертогах. Слишком много напомнило о том дне одновременно. Это нечестный, грязный приём – Итоши стыдно за свою растерянность перед залитым тьмой полем, ему странно снова ощущать себя потерявшим что-то важное подростком. Ужасная ностальгия поглощает его. А до Исаги наконец доходит. – Какой же ты придурок, – произносит он, затягивая Итоши в самые крепкие, самые настойчивые объятия. Рюкзак с мячом падает им в ноги, но Исаги все равно – он отдаёт все силы на то, чтобы не позволить кольцу рук разомкнуться. Исаги честно, откровенно до боли пытается поделиться с Рином теплом – физическим, душевным, всем, что имеет. Рин пытается не заразить Исаги своим эмоциональным морозом, не позволяет тому уйти дальше собственной грудной клетки, чтобы Исаги продолжал также дебильно улыбаться и видеть в снеге красоту. Но Исаги все равно немного тоскливо видеть Рина таким. А Рин, сам того не желая, постепенно оттаивает в чужой жертвенной заботе. Слышали о состоянии термодинамического равновесия? Со временем к нему приходят и они. Физика, ребята. Итоши сгибается, утыкаясь лбом в чужое плечо. Исаги упирается щекой в его макушку. – Ты идиот. – говорит Рин, пряча подобие короткой улыбки за шарфом. – Заткнись уже, неженка. – отвечает Йоичи, не сдерживая широкой улыбки. И теперь первый снег – это просто снег. Мокрый и холодный, красивый и неожиданный для большого Токио, однако совсем обычный и непримечательный.