Часть 1
15 октября 2023 г., 23:54
Ей отмерено время Между светом и тьмою Непосильное бремя – Оставаться собою, Быть ни тем и ни этой Но обоими сразу, Ни живой, ни отпетой, Лишь по сердца приказу Поступать. Даже если Разорвут его в клочья Те, кто день славят песней Те, кто шастают ночью. Мало тех, кто поймут Сумрак Тех, кто поверят Он не враг, и ведут В обе стороны двери Кем — не знаю ответа Суждено ей когда-то Стать? Весенним рассветом Или зимним закатом?
Ольга Громыко «Верные враги»
Она пришла тихо. Под утро, пока все селяне еще спали, а скотина в хлевах не начала громко орать требуя жратвы. Ступала мягко и осторожно, не касаясь бледными ступнями земли. Я могла ощутить её присутствие с самого начала, но решила поиграть в нашу любимую игру: «Поди её проведи, поди пойми что у неё на уме». Надо отдать должное: я знала что она тут, но когда она появилась и с какого момента это произошло — понять не могла. — Ты меня не обманешь, Ласточка. Смешок — словно плеск весеннего талого ручья. Такой лёгкий, такой нежный и в то же время игривый и дразнящий. Ещё секунду назад я даже не дышала, и вот уже подхватываю её и валю на землю, жадно припадаю к сочным полным губам, что пахнут земляникой и лесом. — Но пытаться ведь должна, — я требовательно углубляюсь в поцелуй и прижимаюсь к тонкому мягкому телу. Не смотря ни на что она горячая, словно я обнимаю живую лаву, а под нежными мягкими изгибами чувствуется жилистое крепкое тело. Я отмечаю это автоматически, уже по-привычке, так как знаю кто я и кто она. Но всё ещё не знаю — кто мы. Сквозь полуприкрытые веки я вижу что кожа на её лице более золотистая чем обычно, больше веснушек и больше морщинок. И тут же отстраняюсь. Смотрю уже открыто и внимательно, склонившись над ней и не позволяя увернуться. Игривость пропадает с её лица и она чуть грустно улыбается. Осторожно проводит тонким, длиннее чем у обычного человека, пальчиком по шраму на лице. — Ласточка, ласточка. Останься со мной до утра. Венок на её голове съехал набок, растрепав золотистые волосы в прекрасном беспорядке. Они у неё длинные. И всегда, когда она лежит вот так, её волосы, словно корни деревьев, будто врастают в землю и прячутся там. — Я не люблю, когда ты слишком долго ходишь среди людей, — говорю, сильнее сжимая тонкую талию. Она жмурится и беспечно хихикает, сверкая серебряными глазами. — Пришла на Ивана Купалу, в канун праздника, и предъявляешь условия? Смело, Ласточка. Неужто ты думаешь, что совладаешь со мной в такую пору? Поляна на краю озера, где мы всегда встречаемся, словно вторит её словам: я чувствую сильный всплеск магической силы. Силы необузданной, мистической, чистой. Нежить, если её разозлить, способна на страшные деяния. Я прикрываю глаза и падаю на прямо на её хрупкое тело, прижимаясь к упругой пышной груди. Пусть делает со мной что хочет. Я так чертовски устала от всей этой беготни. От всех этих загонов, постоялых дворов и кишащих упырями жальников, что сил моих нет. Даже на гнев. Но гневается в этот раз она. Я это ощущаю каждой клеточкой своего тела. — Ты не приходила с Эквинокция. Я вздыхаю и зарываюсь лицом в её груди, вдыхая легкий запах тины и чистоты. — Знаю. — И ты не позволяла мне найти тебя. Не давала о себе знать никаких вестей. — Знаю. — Я думала, ты ушла. Бросила… — шёпот растворяется в шелесте деревьев. — Я бы никогда. — Я искала тебя. Бродила среди людей, среди… Знаешь, как тяжело нежити оставаться и блуждать среди вас? В вашем мире? Есть вашу пищу, жить с вами, скрывать свою натуру? Я медленно умирала. — Я не хотела этого, — бормочу куда-то в её живот, сжимаю двумя руками по бокам и дышу: жадно, с упоением, так глубоко, что начинает кружиться голова. И надышаться не могу. — Прости меня. Она кладёт свои руки мне на голову и гладит сначала нежно, а затем впивается в волосы так сильно, что я чувствую как кровь приливает к корням. — Ты могла бы послать весточку. Невелика разлука-то. Мне бы хватило и одного маленького послания. Совсем крошечного. — Я не могла. Если Геральт узнает, что мы видимся, он придёт сюда. И тогда … Ветер на поляне усиливается. Жаркое летнее солнце, что ещё минуту назад слепило и пекло, исчезает за налетевшими свинцовыми тучами. Я чувствую, как её тело подо мной истончается и постепенно исчезает. — Останься. Останься со мною, прошу. Я шепчу эти слова без надежды на прощение, но её силуэт вновь обретает живые и тёплые формы под моими руками. А буря, собиравшаяся мгновение назад, утихает. Я отстраняюсь и смотрю в не по-человечески серебристые глаза. — Ты никогда не зовёшь меня по имени. Она смеётся и коротко целует меня в уголок рта. — Отчего же. Я всегда зову тебя по имени. Рубашка, длинная и неудобная, летит на примятую траву; падает корсет, и ножны с мечом глухо брякают о тонкую эльфью кольчугу. Она распускает верёвку и мои волосы бледным седым каскадом рассыпаются вокруг нас, скрывая от окружающего мира. — Отросли, — коротко говорит она и тут же приникает губами к моим. Её кажущаяся хрупкость сильнее чем вся моя магия и навыки. Её руки с тонкими запястьями и полупрозрачной кожей имеют больше власти чем мой меч и заклятья. Её лицо, пусть и не настоящее, созданное лишь для моего восприятия, прекраснее всего, что я когда-либо видела во всех мирах. Когда первое насыщение друг другом проходит, мы обе лежим на мягкой озёрной траве и слушаем звуки вечернего леса. Она водит пальцами по моей спине и застарелых шрамах, оставленных ещё много лет назад Бонартом. — Я хочу чтобы ты обрезала мне их, — нарушаю нашу посторгазменную негу и ловлю её ладошку, кладя себе на волосы. — А мне нравится что у тебя такие длинные. Тебе идёт. — Тьфу! Только мешаются и тяжёлые зараза. Последний раз на жальнике какой-то свихнувшийся некромант тащил меня за них добрые пол версты. Я уж надеялась что оторвёт к чертям собачьим, но когда порешила всех, то они были на том же месте. Она усмехается, уже совсем по-доброму, как и всегда, когда я начинаю трепаться о всякой чепухе. Мы никогда не говорим о важном, о самом насущном. Об очевидном, о том, что всегда стоит между нами и будет стоять вечно. Мы никогда не говорим о времени, об обязанностях и о долге. У каждого он свой. И каждая несёт это бремя молча. В одиночестве. Я: на пыльных трактах, ночёвках в поле и кишащих чудищами болотах и урочищах. Она — прикованная навечно к месту, где когда-то давным-давно насильственной смертью упокоилось её человеческое тело, среди черничных полян и глухих хуторов, полных суеверных селян и клюквенных болот. Такова наша доля. Мы приняли этот дар и мы им наслаждаемся, прекрасно понимая что всё это — мыльный пузырь. Хватит и тонкой травинки чтобы он лопнул. — Я помню, как ты забрела сюда первый раз, — вспоминает она вслух и я прикрываю веки, тут же вспоминая тот роковой день. — Твоё плечо напоминало скорее кусок мяса нежели человеческое тело. — На аппетитных запах собралась вся местная нежить. И ты была среди них, — хмыкаю, доставая из закромов памяти воспоминания о бледной высокой фигуре и страшных чёрных глазах, горевших жаждой крови. — Была, — с вызовом говорит она, стискивая до боли в кулачке копну моих волос на затылке. — Ты приблудила едва стоя на ногах, в ране уже начинали копошиться мухи, а твоё лицо было что полотно из паучьего шёлка. Одной ногой на пороге. — Как и всегда, — вздыхаю я. — Я всегда одной ногой на пороге. Была, есть и буду. Пока не умру. Пока не настанет момент когда мне предстоит его окончательно переступить. Я лежу на её мерно вздымающейся груди и задумчиво смотрю на сочную июньскую траву, машинально подмечая яркие ягодки черники. Становится отчего-то грустно, и хочется зарыться в её золотистые волосы, спрятаться там от всего мира, от всех обязанностей и груза, возложенного на меня ещё до рождения. — Хорошо тут у тебя. — Можешь остаться на праздник. — Приглашаешь? — я приподнимаюсь на локтях и заглядываю в еще точёное лицо. — Местные не очень-то одобрят присутствие ведьмачки на таком грандиозном событии. — Это мои проблемы. Договорюсь. В прошлый раз, когда вытаскивала тебя с того света, никто и пикнуть не посмел. Мои владения — мои правила. — У, какие мы важные! — я хватаю валявшийся в траве венок и напяливаю на себя, делая важнецкий вид. Сажусь в гордую позу и делаю суровое лицо. Она хохочет, прикрывая ладонями рот, и легонько дёргает меня за волосы. — Тебе подходит! — восклицает и начинает меня щекотать, а затем валит на землю и подминает под себя. Её глаза становятся больше а прищур — хищнее. Зубы немного заостряются. Я завороженно смотрю на неё, скрытая за стеной густых длинных волос от всего мира. Чувствую, как заострившиеся пальцы с едва проросшими перепонками между ними, стискивают талию чуть сильнее чем обычно. И задерживаю дыхание. На её щеках слегка проступают зеленоватые перламутровые чешуйки. — Оставайся, Ласточка, — губы застыли в улыбке-оскале, они не шевелятся, пока глубокий низкий голос разносится по округе словно рябь по воде. — Оставайся со мной. Руки ложатся на бёдра, пробираются дальше к ягодицам и остаются там, прожигая лихорадочным жаром. Шелестит рогоз, а жаркий ветер разносит тополиный пух и запах озёрной тины. Где-то неподалёку плещется рыба. Хохочут русалки. — Меня ждет дорога, — наконец выдыхаю и отвожу взгляд. Вместо сердца в груди будто камень и как никогда хочется забыться вином в каком-нибудь захудалом трактире. Становится невыносимо сонно. Я чувствую тяжёлые чары, от которых мутнеет и пустеет голова, но ничего с этим не делаю. Темнота окутывает приятным тёплым одеялом, мне хочется купаться в ней, укрыться, навечно остаться в этом тягучем киселе из бессвязных образов и голосов. Единственное, что я ощущаю совершенно реально — это жадные жаркие прикосновения. А вдалеке ласточки надрывно кричат, кружа над самой землёй…***
Я просыпаюсь от собственного крика. На берегу поросшего молодым лесом озера уже сгустился молочный туман, сквозь который пытался пробиться молодой месяц. На языке чувствуется вкус тины и трав. Кэльпи, оседланная и привязанная к кустам жасмина, покорно щиплет траву нисколько не обращая внимания на кишащую вокруг нежить. Кто и когда привязал её здесь — неизвестно. Я пьяно поднимаюсь с земли и с головы с тяжёлым шелестом падает толстый венок. — Ах чтоб тебя! — ругаюсь в сердцах, от неожиданности чуть не сжигая его, а заодно и пол леса дотла. — Околдовала, зараза, — грустно улыбаюсь и поднимаю венок с земли. — Не стала даже… Кэльпи подходит и утыкается прямо между лопаток. Я всхлипываю и тут же яростно тру рукавом нос, отпихивая наглую конягу. — Пора нам с тобой лошадка в дорогу. Я не оглядываюсь. Но я чувствую её взгляд со стороны озера. Умоляющий, тяжёлый просящий взгляд. И я так хочу, чтоб она удержала меня, околдовала вновь. Я поддамся. Мне хватит и одной слабой попытки. Но ничего не происходит. И я пришпориваю Кэльпи, отправляя в галоп. Дорога. Тракты. Работа, встреча с Геральтом и ночёвки у костра. Нежить, живые мертвяки и полные сёла приведений и всякой чертовщины. Болота, балаканье Лютика и трактиры, полные клопов и вонючих помоев. Опасность. Но если бы она только… Кобыла несётся во весь опор. Я смахиваю крупные слёзы, проносясь ночным пустым трактом аки пресловутый вампир в ночи, пытаясь вытряхнуть из головы лишнее. Не о том думаешь, Цирилла. У каждого своё наказание. И своя награда. Свой долг и своё бремя. Мы обязательно встретимся, но никогда не сможем быть вместе. Потому что знаем кто я, и кем является она. Но всё ещё не знаем — кто мы.
