Табуретки

             У Шуры в горле комом стояло невысказанное и плохо скрываемое. Слов не находилось, только оголённые, искрящиеся чувства, ставшие за век почти родными и привычными, царапали что-то внутри, нервно дëргаясь. Хотелось наводящих вопросов и основного тезиса в начале страницы, чтобы хоть было о чем плакать. Но Московский, падла такая, не помогал никак, настойчиво молчал, предоставляя право задать начало самому. И глазами своими голубыми, с обыденной тëплой усталостью, без опасной огненной искры, насквозь дырявил. Хотел знать всё.       Шурка, туманно воспринимающий собственное отражение в зеркале, не то, чтобы не знал о чем говорить, просто было слишком много...всего...К такому разговору готовятся заранее, подбирая слова помягче, выражения потише, какие-то факты умалчивают, чтобы уж совсем от совести и неверия собеседника под землю не загнать. А тут этот, Михаил Юрьевич, представляющий из себя один громкий росчерк на бумажке, решающей судьбу страны, явился и требует ответов прямо сейчас без подготовки. Смешно.       Думский после десяти минут напряжённого молчания, сопровождаемого только тиканием, вероятно, неприлично дорогих (в голодные-то годы!) часов Московского, запоздало соображает, что вообще-то никому ничего не должен. И даже столице, постоявшей на пороге его квартиры на коленях, тоже. Шура выпрямляется, кривясь от скрипа, молясь за здравие табуретки, готовой отойти в мир иной уже завтра, и надеясь, что это не позвоночник так напомнил о себе, принимает привычное, то ли самодовольное, то ли невменяемое выражение лица, но смотрит удивительно трезво и проницательно, щурит глаза, притирается к родной, любимой фразочке. —Московский, иди нахуй.       Ну собственно и конец. Шурка так-то на вопрос правильно ответил — его попросили рассказать, он рассказал. Кратко, правда, но зато всё по делу. Двадцатый век в трëх словах описать оказалось легче, чем он думал. Миша, проводящий параллели с Сашей во времена Имперской России, который от самой невинной брани лез на стену и смотрел с таким отвращением, что хотелось свои слова непременно забрать обратно и больше никогда не произносить, с Шурой, который благо за всё предложение хоть одну цензурную букву промычит. Михаил, в новеньком, модном пиджаке, с отросшими волосами, вернувшийся в прежнего себя, такой невероятно красивый и близкий, потирает пальцами переносицу и вздыхает. А что он скажет? Сашке хочется затрещину по кудрявому затылку дать да посильнее, но Москва прям-таки героически держится. Выдаëт дежурную улыбку и начинает всё сначала. Извиняться, оправдываться, умолять, ругаться. Думский слушает в пол уха, явно не заинтересованный в претерпевании кривой серенады во второй раз, и от скуки уже начинает раскачиваться на сдохшей табуретке взад и вперёд. Ну слава Богу, скрипела всё-таки не спина. У Миши дëргается глаз от мерного качания оборзевшего Романова, и он искренне желает, чтобы ножка стула сломалась. Но, кажется, слишком много капризов Московского имели свойство сбываться.       Михаил Юрьевич, прервавший свою трогательную тираду, которую он, между прочим, крутил в голове целую неделю перед вылетом в Питер, теперь просто наблюдал за Думским, придумывая, куда бы его побольнее тыкнуть. Рёбра? Лучше не надо, и так вон, острые, скоро из кожи вылезут, и придётся обратно вправлять. В лоб? Нет, одного щелбана хватит, Сашка улетит на другой конец комнаты с головокружением. Миша смотрит на бывшую сверкающую столицу, кружащую когда-то в начищенном до блеска зале, в красивейшем мундире при ленте и медалях, привлекающую абсолютно каждый взгляд, вызывающую томные, восхищëнные вздохи — принц не иначе, и видит только щепки и кости, оставшиеся от гордого, неприступного мальчика. Хочется кричать и обнимать Романова до конца жизни, а ещё извинятьсяизвинятьсяизвиняться. Миша знает, что его слова значат сейчас абсолютный ноль, поэтому место всё-таки выбирает и делает первый грандиозный рывок к примирению. Шуре нужно время, чтобы осмыслить, что вообще произошло и принять подобающие меры. За полминуты Московский, осознавая, что совершил, обещает себе настроить побольше храмов, отмолить все грехи и никогда никогда не пропускать воскресную службу, лишь бы не умирать прямо сейчас в муках.       Думский хватается за ущипленный нос и медленно поднимает горящие синим пламенем глаза. Миша замирает, вспоминая, как читается молитва. Проходит целая вечность прежде, чем Саша моргает, подавая признаки жизни, и предвещая кровавую расправу. На самом деле, гнев Шуры был не так уж и страшен. Спустя неопределённый напряжённый промежуток времени Москве прилетает ответочка. Тоже в виде щипка носа, да. Михаил Юрьевич негодует. Михаил Юрьевич рассержен. Михаил Юрьевич объявляет многовековую войну.       Спустя двадцать минут изрядно уставшие, оба с красными носами, но воинственные и в равной степени довольные собой, они рассаживаются по углам и зыркают друг на друга, пытаясь отдышаться. Миша прокручивает в голове, как эта ситуация выглядит со стороны и смеётся в голос от её абсурдности. Искренне, без фальшивого оттенка. И не опасно, не тем смехом, от которого берёт дрожь. Шура выразительно выгибает бровь и пристально разглядывает Московского, стараясь держать лицо победителя до последнего. Но лëгкая улыбка всё же проскальзывает на его бледном лице, и Михаил записывает это в свой личный список достижений.       Думский становится на удивление серьëзным, когда Москва успокаивается и смахивает с уголков глаз, скопившиеся от смеха слëзы. Он медленно нерешительно поднимается, всё ещё ведя борьбу с самим собой, говорящим, что весь век это был не его Миша и своей гордостью, которая умоляет остановиться, боясь, что все ужасы произойдут снова. И в который раз идёт на поводу у своего сердца. Приближаясь к Михаилу, он чувствует всё тот же трепет и предвкушение, что и тогда во времена Империи, когда впервые целовал его. Саша мягко кладëт тонкие дрожащие руки на знакомые плечи и замирает, вглядываясь в глаза напротив. Шурочке страшно, так сильно страшно, что радужка загорится кроваво-красным, черты лица заострятся, голос проникнется сталью. Но Миша завороженно наблюдает снизу вверх, не смея вставать, очарованный этим касанием, смотрит любяще, преданно и раскаивается так сильно, что почти не дышит, не зная, чем заслужил прощение. —Сашенька, — голос предательски надламывается, и Москва разворачивает голову так, чтобы поцеловать холодные пальцы. Шура плачет. Тихо, только крупные бриллианты по щекам катятся, и глаза жмурит. Миша вскакивает и прижимает его к себе, крепко, будто боится, что их снова разлучат, заберут друг у друга на целых восемьдесят лет без права выбора. Целует спутанные кудри, вдыхает родной запах, не убиваемый ни временем, ни ужасами, гладит тонкую спину, слишком выступающие позвонки (чуть ли не как в Блокаду, думается, Мише) и безгранично обожает. Саша перестаëт молчать, зажимая ладонью рот и срывается на протяжный вой, цепляясь за пиджак Московского. Вжимается в крепкое плечо, ищет в нём утешения и знает, что ещё раз такого не переживёт. Михаила пробирает до самого сердца этот крик Саши, он хочет уничтожить себя, исчезнуть, лишь бы никогда его не слышать, но не сбегает, остаëтся рядом, надëжно держит. Миша тянет Романова к себе на колени, придерживая его за талию, ласково поглаживая, приседает и за секунду «до» слышит противный хруст. У табуретки ломается ножка. Кажется, слишком много капризов Московского имели свойство сбываться.