Магистерская

Идея поехать со своим омегой к его старикам в деревню на целый месяц, а то и два, казалась Тэхену прекрасной. Волшебные перспективы покинуть шумный город с его ночными тусовками, внезапными делами и какой-нибудь общественной деятельностью в универе (Тэхен всегда умел найти развлечений на свою задницу). Уехать от всего этого к черту на куличики: в тишину и практически полное отсутствие интернета. Еще и любимый, ссылаясь на грядущий тридцатник, выбил себе целое вот свободное лето. Волшебные прекрасные перспективы, считал Тэхен. Остаться здесь: на тихом, живописном, буйно заросшем участке в стареньком уютном двухэтажном домике. Наедине с природой, с Юнги и с диссертацией, которую Тэхен вот защитит скоро, станет магистром и начнет работать. И лето перестанет для него быть непременным периодом каникул, как для всех учащихся, так что следует брать от жизни все, пока есть такие превосходные возможности!.. ..Пока они наконец действительно ни оказываются на тихом, увязшем во всякой зелени участке, где альфа устало ставит их чемодан и рюкзаки на неровную каменную дорожку, очевидно, когда-то выложенную вручную кем-то из миновых предков. Тэхен дуреет от того, как все прекрасно складывается, ровно до тех пор, пока Мин Юнги не переодевается в свои, буквально, детские дачные шмотки. Шмотки, рассчитанные на адски жаркое, изнуряюще душное, парное лето в дали от каких-либо лишних отягощающих глаз и мнений. Идет их первая неделя здесь. Родители Юнги вчера увезли своих родителей — хозяев дома — гулять по ярмаркам на несколько дней. Солнце палит, влажность не спадает, растительность, не считая очень аккуратных грядок, дикими лапами захватывает почти все пространство, словно в джунглях и, да, благодаря этому хотя бы есть тень. Тэхену она не помогает никак. Он на пристроенной к дому террасе гнет спину над ноутбуком и кипой своих записей. Отведенный ему стол удобный, хоть и скрипит, если его двигать, стул — прекрасный, диссер — даже не стоит на месте. Но на террасе еще есть диван, на котором в данную конкретную минуту развалился по-кошачьи Юнги. В своих детских шмотках. И совсем-совсем не помогает. Он сегодня проснулся позже Тэхена, еще долго валялся и забрасывал работающего с самого утра альфу сообщениями в ка-токе с просьбами принести ему на второй этаж кофе в постель. Тэхен принес. Тэхен с обожанием расцеловал помятые розовые щеки. Тэхен как должное принял отпихивающую его ладонь, отвернул от кровати работающий на полную мощность вентилятор, чтобы омега не простыл, и уразумел, что Мин не собирается никуда вставать ближайшие часа два. — Напиши, как проголодаешься, я что-нибудь приготовлю, — кидает Тэхен прежде чем чмокнуть нос-кнопку и снова вернуться к диссертации. Она сжирает его с потрохами, ну и не то чтобы Тэхен переживает. В принципе, как для почти двадцатипятилетнего альфы, оканчивающего универ, у него все более чем схвачено. Стажировки, исследования, подработка, любимый парень (и тут надо сказать, что Тэхен до сих пор иногда не верит, как это, двадцатидевятилетнего Мина Юнги, у которого все еще более схвачено и уже почти каждую неделю всякие деловые встречи, на которые он наряжается в будоражащие воображение деловые костюмы, прибило вот к нему, к студентику Тэ-Тэ). Более того, до определенного времени, Тэхен уверен, что у него еще и все схвачено в моменте. Вот прямо сейчас. Любимый наверху: отсыпается после вдумчивого массажа на ночь и по случаю длинного отпуска; кофе и вода у него на тумбочке есть; просьбу деда Мина (реального юнгинова деда) о починке двери в кладовой золотые тэхеновы руки уже исполнили; а текст диссертации даже не вызывает у него желания повеситься. Так что он пишет. Пишет, читает, проверяет, снова пишет — как заведенный. До тех пор пока со второго этажа не раздается ленивое «Тэхени, малыш». — А?! — Не поднимешься? Тэхен так поглощён работой и так не хочет терять мысль, что даже не отрывается от экрана. — Что-то случилось? — Да не-е… — Принести чего-нибудь? — Не-не, ладно, — так же лениво тянет Юнги и замолкает. Попозже, краем уха Тэхен слышит, как омега спускается, как шурует по коридорам внутри основной части дома, как делает что-то на кухне, как затихает, а потом снова возвращается, включая воду. Юнги появляется в поле ощущений Тэхена раньше, чем в поле зрения, потому что тот сидит спиной ко входу. Миновы прохладные от воды пальцы обвивают широкую шею альфы, посылая разряды молний. Мягко и уверенно скользят вперед к распахнутой у ворота гавайской рубашке и проходятся по груди и ребрам. Тэхен закрывает глаза, приятно подрагивая. Позволяет себе на секунду-другую отдохнуть от букв и цифр, отклоняясь назад и прижимаясь к готовому боку Юнги. Тот наклоняется и целует альфу в щеку. — Открой ротик. — Тэхен послушно открывает. — И закрой. На зубах Кима сладко растекается, исходя соками, крупная и вкусная клубничина. Настолько вкусная, что Тэхен мычит, потягивается, находя позади себя плечи Юнги, и все еще с зажмуренным глазами, пытается носом благодарно об омегу потереться. Омега не дает, вместо ласки, клацая о столешницу тяжелым стаканом, уже успевшим вспотеть от контраста температур. — Лимонад, — объясняет Юнги и ставит рядом в дополнение небольшую пиалу с клубникой и малиной. — Набрал только что. Вообще деда говорил, что нам собирать бы там кое-чего надо начать, а то в этом году прет особенно сильно. У дяди Ли, на соседнем участке, там, говорят, вообще финиковый потоп в этом году. Уже некуда их девать. Рассказывая, Юнги отлипает от альфы и, понадёжнее обнимая внушительный таз — гораздо более объемный, чем поставленная рядом с Кимом «миска» — клубники, отходит на диван. И вот тут Тэхен вынужденно сглатывает. Поднимая глаза от своей клубники, он видит, как тонкие длинные ноги его настоящей «ягодки» выглядывают из-под растянутой, ставшей от времени прозрачной майки, которая прикрывает задницу в некоторой мере, да, но зараза Юнги, качая бедрами и плюхаясь на диван, потягивается, чешется, удобнее разваливается на подушках, закидывает ноги кверху, чтобы в жаре они не липли бы к пледу, которым диван любовно укрыт. Поверх очков Тэхен следит, как майка безвольно мнется, открывая не только впалый белый животик, но и пестрые мальчишеские шорты, которые, может, и прикрывали что-то у мелкого пиздюка Юнги, когда тот в десять годков слонялся тут посреди грядок и был прям совсем крохотный, но сейчас… Сейчас Юнги, как по мнению Тэхена, так тоже крохотный, но шорты задираются и натягиваются так что- Он мысленно дает себе леща и возвращается к работе. Буквы и цифры еще имеют смысл для него, а мозг не отказывается их воспринимать, но тут до ушей Тэхена доносится первый звук. Альфа недоверчиво, не без опаски, снова поднимает глаза поверх очков и экрана компьютера и глядит, как развалившийся поперек дивана, согнувший одну ногу в колене, а другую — вальяжно оперевший о подоконник — Юнги, не отрываясь от экрана телефона, который удерживает над лицом, второй рукой держит хвостик клубничины, которую обсасывает и покусывает, словно играясь с ней. У Тэхена намокает и без того мокрая от жары поясница. Дело близится к двум часам дня, градусник показывает тридцать семь, и если бы не вентилятор, они бы тут совсем скопытились. Тэхен крепится — потому что диссертация очень важна, и уже через пару месяцев Тэхен должен быть готов защищать ее. И поэтому Тэхен решает, что Юнги просто наконец отпустил себя из трудоголической хватки и реально, всем собой — и душой и телом — сейчас по-настоящему отдыхает, расслабляется. И это вызывает закономерное появление таких вот безотчетных маленьких действий. Да. Не будет же он нарочно обсасывать клубнику, когда предполагается, что его альфа даже не обязательно-то на него смотрит. Да и взгляд у Юнги — положительно-отсутствующий; вид — человека погруженного в ленту. Время начинает идти изнуряюще, убийственно медленно. Тэхеновы пальцы по клавиатуре уже не порхают, а обессиленно елозят. Солнце, кажется, расширяется на небосводе. Пот собирается капельками и катится по спине, пропитывая синюю гавайку на плечах и загривке. Ужасная жара сгущает воздух, и не помогают ни распахнутые окна и двери, ни тень от многочисленных деревьев, окружающих террасу, ни дикие заросли на стенах дома. Не помогает ни дощатая крыша, ни вертящийся туда-сюда вентилятор. Но больше всех НЕ помогает, черт, Мин Юнги. Он переворачивается, потягиваясь со слабым стоном и хрустом. И ложится на бок, спиной к Тэхену. При этом он задирает майку — потому что от пледа жарко — закатывает рукава, и так оттопыривает плотно обтянутую детскими зелененькими шортиками задницу, что Ким вынужденно хлебает холодного лимонада больше чем надо и ожидаемо им давится. Юнги все еще по уши в телефоне и никак с Тэхеном не взаимодействует. По идее он знает и про диссертацию, и вообще его привычки… И нет совершенно никаких причин видеть за этой круглой, упругой, так идеально ложащейся и просящейся в широкие тэхеновы ладони попкой никакой провокации. «Если бы хен хотел потрахаться, он бы прямо сказал», — заключает про себя будущий магистр биохимической инженерии Ким Тэхен. И потому, вытирая со лба пот, снова утыкается в компьютер. И нет, он не специально сутулится и скукоживается так, лишь бы спрятаться за экраном от.. От вот этого всего. «Это всё» снова благодушно низко стонет, кряхтит, когда решает снова менять положение своего тела, чтобы лечь на живот. Однако перед этим он решает встать на четвереньки, размять шею, а затем медленно, действительно вот уже абсолютно по-кошачьи потянуться: чуть разведя колени, игнорируя сползшую до сосков майку, прогибая низко и гибко поясницу, подаваясь чуть ритмично назад пару раз, чтобы потянуть мышцы и связки получше. Жмурится при этом, почти сонно зарывается лицом в диван. Тянется и так и эдак, а Тэхен тем временем перестает дышать. Здесь и так нечем дышать. Ему, конечно, безумно льстит, что омеге в его непосредственном присутствии настолько комфортно, но. Открытой кожи становится настолько много — она наверняка солоноватая и влажная от выжимающей все соки жары, она наверняка по-детски гладкая и мягкая, тут Тэхен как бы имеет экспертное мнение. А шортики задираются так, что становится видно манящие сгибы на стыке ягодиц и ляжек; натягиваются так, что шофчик слишком показательно обозначает две аппетитные половинки омежей задницы: зарывается между них и того глубже. И когда Юнги еще и довольно постанывает — очевидно, от того, как хорошо потянул спину, да, — в бедной альфей голове Тэхена шарики окончательно заходят за ролики. Он жадно и неостановимо пялится, как элегантно хен возвращается из кошачьего прогиба снова на четвереньки, сутулит на сей раз спину, а затем деликатно опускает себя всего вниз. Делает это он максимально по-блядски, елозя бедрами и сочно оттопыривая попку. Или Тэхену уже просто мерещится. Он все же младше. Их разделяет почти пять лет, и Тэхен во многом привык иметь в виду тот факт, что Юнги старше. Эти отношения для него до сих пор искрящийся новогодний подарок с сюрпризом, но как же сильно они доставляют тем не менее. С омегой старше спокойнее, внезапно — гораздо, гораздо увереннее, потому что нет никаких глупых игр в подростковые романы, и омега не ждет от альфы, у которого вообще-то тоже что-то может быть впервые в жизни, горячных подвигов, первоклассной телепатии или философской мудрости. С Юнги Тэхену невероятно легко и спокойно. Он чувствует себя рядом с ним счастливо и завершенно. Пусть, в середине третьего десятка, пять лет на самом деле и не разница, но Тэхен не дурак, чтобы не замечать те бытовые и поведенческие мелочи, в которых Юнги как будто более уверен, чувствует себя куда привычнее и раскованнее; просто потому что они случались с ним уже сильно чаще чем с Тэхеном. И это невероятно соблазнительно. В их первый секс Тэхен только и делал, что слушался миновых указов и похвал, и, если до этого у него еще оставались какие-то сомнения, мол, а не стремно ли это, не будет ли он потом чувствовать себя как-то «не по-альфьи», как-то униженно, стыдно или неуверенно — то постфактум, это был самый лучший в жизни Тэхена секс, не считая всех последующих. Потому что его омега — самый лучший. Мудила. Самый лучший, противный старый мудила, — вот кто он, думает Тэхен, потому что вдруг начинает подозревать, что под этими бляцкими, короче-чем-брифы, трещащими по швам шортиками нет больше ничего. С точки зрения «я уже не такой молодой для этого дерьма», конечно, можно, наверное, понять: жарко, лето, жарко, кругом все свои, кто там что не видел, да и жарко. Трусы-то носить. И это еще что. Да, Юнги обычно деловой, серьезный, уважаемый и может дать по роже если надо, а ругается так, что Тэхен зачастую краснеет как малолетка из академии благочестивых омег. Но проблема его замечательного хена в том, что выглядит он гораздо младше своих двадцати девяти. Даже младше тэхеновых двадцати четырех. И если пока он носит все эти свои строгие деловые костюмы с аккуратно застегнутыми рубашками, безукоризненно повязанными галстуками, элегантными шарфами или кардиганами, это еще не очень заметно, то прямо сейчас — Тэхену хочется неприлично выть, а члену в его шортах — в которых вот есть трусы — болезненно тесно и до обидного одиноко. Мин Юнги лежит на животе, упирает локти в диван, обнимая ими какую-то смешную плюшевую печеньку, качает своими гипнотизирующими ногами, демонстрируя узловатые лодыжки, узкие бледные ступни и трепетно розовые пяточки. Выглядит он — будоража самые пограничные и слишком первобытные фантазии — как настоящая нимфетка, которую можно сожрать в один большой укус. Контур его бедер, ягодиц, поясницы и плеч — настоящая волна в спокойном океане прохладной, столь желанной сейчас воды. Во рту Тэхена скапливается больше слюны чем надо, и он снова хлебает лимонадик и снова им давится, потому что именно в этот момент, со всей своей отстраненной погруженностью в телефон, Юнги решает вынуть из таза очередную клубничину и — нет! Он не откусывает ее. Он ее пробует на зубы. Играется с ней, не кусая. Тэхен ясно видит, как остренький кончик языка тычется упруго в кончик ягоды, затем обводит настойчиво по кругу другие стороны. Видит, как на белые зубки начинает стекать сладкий липкий сок, как омега откусывает самый кончик сочной ягоды, и как тут же проводит ей по своим припухшим от покусываний губам. Они становятся алее. А ягода в пальчиках снова оказывается вжата в эти самые губы, которые медленно открываются, ползут по расширяющемуся плоду, чтобы окунуть его целиком в этот прекрасный рот и — И Тэхен никогда не думал, что будет завидовать ягоде. А тем временем взгляд хенов остается таким же индифферентным и полностью отданным смартфону. Его выдать могут разве что порозовевшие щеки, но Тэхен и их в равной степени может приписать жаре, а не.. Он гулко сухо сглатывает и зарывается рукой в свои отросшие волосы. Оттягивает, стараясь себя отрезвить. Получается только вспомнить, что Юнги очень любит во время секса делать с его волосами то же самое и обычно от таких нехитрых махинаций Тэхен послушно поскуливает, еще сильнее рвясь выполнить любое желание своей зазнобы. — Черт, — шипит он непроизвольно, возводя очи к потолку и не зная, кому помолиться. Омежьи тонкие ноги, сочная оттопыренная задница и гибкая спина никуда из поля зрения не пропадают, так к ним еще и прибавляется блестящий минов взгляд. Он оборачивается безмятежно, кладя розовую щеку себе на плечо и нечитаемо смотрит на альфу. — Что-то случилось, м? — Хен, ты.. — Тэхен не продолжает. Он мельком глядит в открытый на компьютере текст и понимает, что чтобы дописать до логической паузы ему вот нужно еще буквально пару страничек. — Нет, ничего, — мужественно сообщает он. Юнги на миг, кажется, недоверчиво поджимает губы, но, подумав, жмет плечами. Он вновь отстраненно тянет руку к тазу и, беря крупную ягоду, тянет ее к губам. Он останавливается ровно в тот момент, когда она касается мягкости губ эфемерно. — Тэ-э... А можешь выключить вентилятор ненадолго. Я устал от шума, — сообщает Юнги и упирает в Тэхена такой взгляд, что альфу аж передергивает. Тэхен начинает сомневаться, потому что взгляд этот совсем не двусмысленный. Он липкий. Он жадный. Он собственнеческий. Юнги осматривает его, будто это Тэхен — клубника, будто он тут сочный, съедобный и текущий всеми свежими летними соками. В такие моменты Тэхен капитулирует, признавая, что ему вообще-то очень нравится чувствовать себя под взглядом Юнги съедобным бэби-альфой, которого такие горячие уверенные в себе «мамочки» могут скушать в один присест. Тэхен ругает себя за фантазии. Тэхен послушно вытягивает ногу, чтобы попасть по выключателю. Сейчас-то они и сдохнут. — Спасибо, малыш. — Мин чмокает вкусно, не закончив говорить, потому что его верткие пальцы начинают пихать ягоду в рот, кажется, совсем самостоятельно. Он похож на погруженного в себя провокационно-невинного малыша, как ни похож ни один омега из порнушных ролевух, и Тэхен без стеснения воет в ладони, чем несомненно снова привлекает к себе внимание. — Тебе так много надо сделать с этой писаниной еще, да? — жалостливо и при этом без капли сочувствия тянет Юнги, причмокивая вкусно, и наконец Тэхен признает, что все это время существовал подвох. Он поднимает потемневшие глаза на омегу. Юнги, сохраняя во взгляде такую же взрослую невозмутимость, без капли стеснения поворачивается, по-презентабельнее, на бок, теперь уже лицом к Тэхену, и нарочно медленно выпрямляет ножки, ступнёй одной поглаживая гладкую икру второй. Так и не надкушенная ягода погружается в его рот насильственно медленно, растягивая своим напором полные розовые губки, и Юнги совсем не смущает собственническое желание, проникающее в тэхенов запах окончательной и бесповоротной остротой. Без вентилятора терраса, кажется, наполняется клеем, вязким и плохо проходимым. А отяжелевшие альфьи феромоны оседают натуральной смолой, примешиваясь к густому запаху омеги и пряному ягодному. Вот и встречайся с омегами постарше, вот и смотри, как этот засранец, краснея чисто от самоудовлетворения, продолжает самозабвенно разыгрывать самую топорную сцену соблазнения. Поняв, что Тэхен снова полностью в его власти, Юнги мягко, неспешно, при этом с убийственно сексуальной непосредственностью, спускает ноги с дивана и возвращается в сидячее положение. Диван широкий — там еще есть место, чтобы омега откинулся назад, по-детски хватаясь за трепетную свою коленку, и как неваляшка покачивался, не зная, стоит ли окончательно распластаться, раскрывая себя, или же сесть на самый край, продолжая игру. — Ой, — выразительно сообщает всей жаре в комнате Юнги, и провожает взглядом потекшую по подбородку и падающую на самый край растянутого ворота майки каплю клубничного сока. Он облизывает верхнюю губу и поднимает глаза на Тэхена так томно и так многозначительно, что распластавшийся по столу Тэхен уже даже не может своей тяжелой головой по-философски подумать «за что ему это все». — Не поможешь, малыш? Маечка испачкалась. То ли некая действительно невинная нелепость позы, вида и всего происходящего, то ли нежная розовая коленка, отставленная в сторону и открывающая вид на молочное мясистое бедрышко, то ли замеченные наконец Кимом очертания окрепшего омежьего члена под смешными шортиками, то ли уменьшительно-ласкательное «маечка»... Тэхен даже не проверяет, сохранил ли изменения в файле, оказываясь прямо перед диваном в мгновение. Он принимает судьбу свою грешную и покорно валится на колени на дощатый пол, прижимаясь тяжелым пахом к дивану, чтобы хоть как-то облегчить свое положение. — Хен, ты такая козлина, — сообщает любовно Тэхен более чем довольной омежей роже и сразу берется влажными от пота ладонями за любимые мягкие бедра. Раздвигает их шире, пристально разглядывая. Юнги расслабленно падает лопатками вглубь дивана, оказывается уже не так сексуально присогнут, но Тэхену все равно сжимает яйца с новой силой, потому что этот искуситель смотрит на него своими спокойными мудрыми глазами с самым откровенным примитивным желанием. Желанием, чтобы Ким Тэхен немедленно хорошенько поработал над ним, а не над дурацкой своей диссертацией, ибо Мин Юнги настроен получить оргазм. Лучше три. Тэхен покоряется — судьбе, Юнги.. — и жадно припадает языком к омежьему подбородку. Собирает оставшийся сладкий след клубничного сока, мстительно дразня. — А ты, милый мой мальчик, между прочим с начала отпуска, словно меня не замечаешь, — нарочито обидчивым тоном сюсюкает Юнги, вызывая у Тэхена незапланированный смешок и прилив нежности. Потому что в обычное время от этого сухаря таких расслабленных заигрывающих интонаций не дождешься. — Я, можно сказать, только ради тебя освободил эти два месяца. Нас дальше, уже обоих, ждет вся эта взрослая рутина. ..А я не молодею!.. Да тут еще и вот природа-погода, когда еще- Хен актерствует — Тэхен с готовностью соглашается, виновато кивая и ластясь. Он начинает поглаживать чуть влажные от пота ноги. С нажимом скользит пальцами по мякоти ляжек. Надавливает иногда на внутреннюю сторону их, расслабляя узелки уверенными массажными движениями, и благостно отмечает, как омежьи колени под его манипуляциями послушно разъезжаются шире. — А я так по тебе скучаю пока ты на учебе, а я на работе, — заунывно тянет Мин. — И трахаемся мы все чаще абы как: быстро и коротко. Ты меня совсем не ласкаешь. На миг-другой Тэхен украдкой бросает взгляд к настенному календарю: и нет, течки на горизонте даже не видно. Он замечает, что Юнги прослеживает его взгляд и уже не так сильно в образе, а больше на вздохе, как обычно бурчит: — Да нет ее. В августе в конце только будет, не паник- Тэхен затыкает его поцелуем, сразу со всей пылкостью, и собирает на язык еще больше клубничного вкуса с чужих десен. — Не волнуйся, я не паникую. Это сейчас было интуитивно. — Он смотрит Юнги прямо в глаза, потому что не хочет, чтобы его омега, пусть даже такой самодостаточный и уверенный как Юнги, даже на миг допускал мысль о том, что Тэхену может быть напряжно или, чего доброго, неприятно возится с его омежьим организмом. Каким бы там старшим Юнги ни был, как альфа, Тэхен считает ниже собственного достоинства допускать безответственность в отношении любимого и позволять себе подобные дурацкие, но опасные недоговорки. — Я знаю, — тихо и уже без образа отвечает Юнги нежно и лениво тянет свою руку к тэхеновой. — Просто захотелось. — Сказал бы. — Он приближается, упираясь лбом в чужой, и по-собачьи тычется вперед носом, подбадривая. — Ну-у. Я не- — Тебе правда хочется больше ласки? — полу-игриво, полу-серьезно спрашивает Тэхен, ведя кончиком носа вдоль скулы старшего, и зарывается за порозовевшее ушко. Юнги под ним весь блаженно вздрагивает, прежде чем растечься больше и распустить еще больше пряных довольных феромонов. Тэхен явно попал в точку. — Я плохо обращаюсь со своим котенком из-за этой дурацкой магистерской фигни? — воркует. Омега натурально воет, кивая с энтузиазмом, закидывая руки ему на шею, и податливо раскрывается, ища больше телесного контакта и при этом ленясь как не в себя. — Мгм. — А котят надо ласкать как следует, а не вот это вот все. — Мгм. — Тем более, когда так тихо и хорошо вокруг, — Мгм, — Когда весь дом в нашем распоряжении, да? — Мгм, — Массаж на ночь — это вообще не то, да? Тэхен водит носом по взмокшей шее и наконец вкусно лижет пульсирующую запаховую железу. Он и сам уже готов расплакаться от собственной халатности. Юнги теперь ведет вдоль его корпуса и горячими ступнями, требовательно, но при этом слабо привлекая ближе. А Тэхен не спешит. В нем тлеет желание отомстить за клубнику и бляцкие детские шортики. Хотя мозг, барахлящий через каждое слово, услужливо подсказывает, что Ким Тэхен не самый сильный солдат Всевышнего под этим небом и не сможет сопротивляться долго этой омежей неге, безумной красоте, столь откровенному доверию, желанию и такому же струйному соблазну, что под ним так явно кайфует, и так довольно, призывно пахнет, даже пока альфа ничего еще и делать-то не начал. — Дурак, — шепчет Юнги, когда Тэхен нежно кусает открытый сгиб шеи и жадно начинает слизывать свежий пот, ведя языком обратно за ушко и накрывая омегу своим крепким торсом как тяжелым одеялом. Юнги весь дрожит в нетерпении, словно и не тридцать пять вокруг. — Но вче.. — дышит тяжко, — вчера мог бы и- — Прости, — искренне говорит альфа, извинительно целуя челюсть, и, ведя руками вдоль бедер, находит кромку детских шортиков, под которую не без проблем проникает. Белья действительно там нет. Зато влажно, потно и категорически тесно — да. — Я вчера как-то наверное «не здесь» себя чувствовал. — Ну да, вид у тебя был вполне механический, — меж томных, ласкающих слух вздохов соглашается Юнги. — Хочу тебя. Он снова гладит ступней тэхенову спину, сминая свободные полы гавайки, пока альфа, сгибаясь, выцеловывает и облизывает его ключицы. — И я тебя, не представляешь даже. Пальцы продолжают сминать паховый сгиб, дразня и одновременно планомерно массируя, желая расплавить, расслабить своего омегу до конца. Он недовольно рычит, когда Юнги пытается стянуть с него его уже рубашку, но тем не менее руки из шорт все же вынуть следует, хотя бы, чтобы шорты эти снять наконец, и майку эту ветхую за одно. Тэхен ее рвет практически, потому что она все это время прячет от него эту жемчужную, сейчас порозовевшую от жары и влажную от нее же кожу подтянутого торса, расслабленный мягкий животик, ребра, которые хочется очерчивать подушечками пальцев, подтянутую грудь и темные маленькие соски, уже напрягшиеся и затвердевшие как на морозе. Теперь уже очередь Тэхена облизываться. Он жадно,без спешки, все это богатство под собой оглядывает, дразняще теребя резинку шорт. Однако, податливый, Юнги все же не торопится собирать колени вместе и помогать альфе. Вместо этого он смотрит как будто бы букой. Обиженной, полной намерения получить все возможные плюшки ради прощения, букой. Тэхен быстро уверяется в настроении своего хена, но все равно спрашивает. — Как ты, хочешь, котён? М? Я сделаю с тобой все-все-все, что пожелаешь, скажи только в каком порядке хочешь? Что хочешь? — Тебя, сказал уже, — кокетничает Юнги, дуя губки. Не хватает только руки на груди скрестить показательно и ножкой топнуть. Но Тэхен непременно захватывает эти губки в свои, выбивая новый одобрительный стон сквозь мокрый жадный поцелуй, когда опускает руку на омежий член поверх шорт. Он наглаживает с давлением, со знанием, но все равно хочет, чтобы эта тряпка наконец испарилась. Настрой на сегодня он окончательно уяснил: Мин Юнги не желает шевелить ни пальцами, ни мозгами, поэтому Тэхен с радостью возьмет всю инициативу на себя и повертит, помнет и покрутит своего малыша, потому что он в сущности такой крошечный, сочный и мягкий, что грех все это с ним не сделать. — Хени, подними для меня ножки, а то твоим шортам кранты, — предупредительно шепчет Тэхен, упавшим на пару октав голосом, когда в очередной раз Мин не подчиняется намекам оглаживающих и массирующих бедра, тазовые косточки и зажатый тканью член рук. — А ты правда хочешь? — под широко распахнутыми тэхеновыми глазами, Юнги тупит взгляд и дуется по-детски, хмурит ястребиные брови слишком взросло, а голос у него хрипит так, будто за эту неделю, когда они и правда как-то всего лишь раз наскоро подрочили друг другу в туалете аэропорта, успел поверить, что Тэхен может начать хотеть его меньше чем раньше. Тэхен чуть ли не задыхается от возмущения и с жаром сгребает лицо Юнги в свои ладони. Он старается аккуратно и ласково, а выходит грубо, мокро и по-собственнически, но Мину, кажется, так даже нравится больше. На поцелуй, властный, любовный и чувственный, он отвечает жадно, подставляясь и слушаясь. Позволяя давать себе все то, что Тэхену так ему дать хочется. Все его обожание как человека, всю страсть и вожделение как альфы, и всю-всю-всю любовь, что разжигает внутри Ким Тэхена лесные пожары. Он влажно и жадно обсасывает каждую минову губу, гладит языком десна и ласкает его язык своим. Наслаждается вспорхнувшими на свои голые лопатки ладонями, что прижимают нежно и, до особенного трогательно, трепетно, что подбадривающе гладят и обещают принять как угодно. — Конечно хочу. Хен. Юнги-я. Я всегда тебя хочу. До, блять, звона в яйцах. Я не знаю, что должно произойти, чтобы- Юнги снова тянет его за шею, жадно вгрызаясь в рот, и отстраняясь так же резко. — Тогда, — он облизывает губки и будто сильнее розовеет, — тогда у меня для тебя сюрприз. — Оказавшаяся на его щеке влажная ладонь вдруг эту щеку по-хозяйски треплет и небольно, направляюще шлепает. — Давай, поработай, — а в поплывших глазах вспыхивают какие-то новые пепелища. Тэхен на миг задыхается. Чувствует, как в горячую грудь упираются чужие коленки и нехотя разгибается, позволяя этим невозможным, завораживающим ногам с леностью примы изящно вытянуться вверх прямо перед его собственным торсом. Ладони альфы быстро находят себя чуть выше колен, придерживая эту красоту и в случае чего направляя на себя, чтобы помочь с опорой. Пальцы же самого Юнги торопливо борются с шортами и, кажется, застревают там, потому что он недовольно шипит и матерится. Тэхен быстро берет дело в свои руки, так что кладет трепетно скрещенные в лодыжках ноги себе на плечо, и, целуя ложащуюся под губы солоноватую кожу, дергает шорты из-под поясницы, как фокусник — скатерть из-под многочисленной хрупкой посуды. Господи, сразу бы так. Тэхенов рот с новой силой наполняется слюной, когда омежий член, красный от возбуждения, влажный уже от предэякулята, нежели от пота, шлепается о бледный живот и буквально пульсирует там, прося внимания. Ласки. Сам Юнги, подливая масла в огонь, алеет пуще прежнего и закусывает ноготок на большом пальце. Второй рукой он находит тэхенову — на своем бедре — и любовно, торопливо, сплетает со своим альфой пальцы. Тэхен знает, как Юнги нравится чувствовать его, тэхенову, силу, напористую нежность, как нравится таять рядом с ним до подобного состояния и как нравится позволять себе по-настоящему расслабляться. Тэхен крайне ценит. Тэхен знает, что у Юнги кинк на секс вида «Тэхен одет, Юнги раздет». Потому что так ощущение животного ярче, особенно если Юнги в настроении не жрать Тэхена, а быть его маленьким, требовательным котенком. Поэтому играя желваками, Ким не торопиться снимать шорты с себя. Вместо этого он проводит пару раз рукой по своим волосам, вороша их, зачесывая и более чем уверенно потирается пахом о диван, давая себе хоть такую разрядку. Откровенно гордится поплывшим любующимся взглядом Юнги снизу вверх. У омеги мокнут виски, алеют щеки и трепетно приоткрыты опухшие от поцелуев губы, и Тэхену снова хочется согнуться, смять в складку самого Юнги, и целовать эти его сладкие губы до второго пришествия. Однако он замечает как украдкой, уже такой не соображающий взгляд Мина, спускается к собственному возбуждению, как придыхает он шумно и как сильнее закусывает палец. Ах, да, сюрприз. Довольно бесцеремонно, чмокнув на последок рядом с лодыжкой, Тэхен стискивает ноги Юнги у колен и отслоняет от своей груди. Глаза не знают, куда смотреть, а потому циркулируют: между раскрасневшимся, возбужденным, как никогда красивым лицом омеги и его такой же розовой обнаженной промежностью, где меж сочных половинок сморщенная розовая дырочка, пульсируя выжидательно, прячется за краешками оранжевого кристальчика пробки. Не то чтобы это в новинку. Не то чтобы Тэхен не догадывался, но, блять, это слишком. Он теряет всякий такт, когда сгибает податливые колени, прижимая их к груди омеги и действительно сгибая того в три погибели. Вид, который таким образом открывается, — бесценен. Попка задорно подпрыгивает, задираясь вверх под давлением чужих рук: беззащитно открыта, подрагивает в миллиметре от отяжелевшего паха альфы, ягодицы разведены полностью, демонстрируя подтянувшиеся и набухшие яйца, гладко выбритую и вспотевшую промежность и наконец поблескивающее влагой сладкое колечко мышц обнимающее серебристую перемычку. И всё это — для него. Тэхен готов заснять и распечатать, чтобы всю жизнь любоваться. Хотя статичный кадр по сравнению с пышущей жизнью и соками реальностью никуда, конечно, не сгодится. Он на пробу щекочет кончиком указательного пальца уздечку, ведя от мошонки, и, не доходя до самого вкусного, повторяет так пару раз. Его уши ласкает тяжелое шуршащее дыхание, будто Юнги из последних сил держится; а глаза невозможно оторвать от того, как под основанием пробки дырочка жадно сжимается и разжимается, влажнея с каждым разом все больше, дурманя альфий нос призывными вкусными ароматами готового для него партнера. Продолжая властно держать ноги и там же трепетно переплетать пальцы с подрагивающими пальцами омеги, Тэхен выразительно изгибает бровь и поднимает на Мина вопрошающий взгляд, а тот только, кажется, этого и ждал. — Я проснулся. Тебя уже не было и.. я полежал, было так жарко, я был таким влажным, даже умыться не помогло, и так хотелось еще повалятся, и чтобы ты тоже пришел… хотя и не хотелось так прям, потому что очень жарко было, и… Я выпил немного кофе, когда ты ушел и, — он не сдерживаясь, если не безотчетно, ведет свободную руку к своему члену, но Тэхен легко смахивает ее в сторону, заместо утаскивая в свой плен, чтобы поочередно поцеловать каждый пальчик. — И. Но-о мне все равно так захотелось… Но я знаю, что у тебя дела, да и опять же жарко, но мы так давно не… И я решил немного поиграть с собой, тем более когда ты не стал подниматься второй раз… Н-но… — Не то, да? — самодовольно подсказывает Тэхен и возвращается рукой к омежей промежности. Он наконец касается основания пробки, но не вытягивает, а лишь обводит, трогая горячие сморщенные края дырочки. (Юнги неодобрительно закусывает губу). Они мокрые от естественной смазки, и Ким просит всех богов дать ему терпения и сил продержаться еще немного, потому что к этой цаце хочется приложится и руками, и ртом, и членом, и лучше бы всем сразу, но это невозможно. — Бля, хен, какой ты, я не могу просто, — выдыхает он жмурясь и наклоняясь, чтобы коротко чмокнуть нос и улыбающийся довольно рот. — Отличный сюрприз. — Знал, что оценишь, — шелестит Юнги, переходя в стон, когда Тэхен тянет за пробку, начиная неспеша играться с ней. Его на долго не хватает. Отказывать себе, кажется, не к чему, и, приложившись к любимым губам еще разок, он спускается ниже, садясь прямо на пол перед диваном. Он отпускает наконец омежьи подрагивающие ноги, позволяя одной театрально упасть на диван, в сторону, а второй — оказаться прямо на собственном плече. Тэхен сразу же упирается ртом в молочную мякоть бедра, дурея от естественного запаха Юнги и их общего возбуждения. Жадно целует там, облизывает, покусывает, стараясь без особенной страстной агрессии, чтоб омега потом не пилил его за синяки и засосы. Он толкает пробку снова внутрь и, прижавшись щекой к бедру, жадно смотрит, как небольшая в сущности игрушка растягивает Юнги, а потом исчезает внутри, выталкивая на порозовевшее колечко мышц новую порцию вязкой пряно пахнущей смазки. У альфы член готов лопнуть, а в глазах слезится от дурмана. Тэхен своей резкостью и резвостью Юнги смущает до шипения и несолидных визгов, но в этот раз омега лишь протяжно зовет его, когда нос альфы оказывается вжат в промежность выше пробки. Альфа шумно, демонстративно, вдыхает, раздувая ноздри, вызывая в омеге морозные приятные мурашки по всему телу, и обхватывает основание пробки зубами. Смыкающиеся губы непременно пачкаются в сладком и вязком, упираются в пульсирующее им навстречу отверстие. Тэхен вибрирующе рычит и вытягивает тяжеленькую пробку из узости и жара. Ее хочется выплюнуть на пол и забыть, но Тэ хочется угодить своему котенку и пососать немного его даже на вид болезненно стоящий член, так что игрушку пока можно приспособить. Он так и делает: всем ртом сразу вбирает аккуратный крепкий член и чуть ли не кончает от внезапно высокого хриплого «Тэхен-а», срывающегося с уст Юнги в сладкой дрожи. У него поджимается низ живота и очерчивается пресс, бедра сладко дергаются, настойчиво подаваясь альфе навстречу, и одна из рук покидает тэхенову, только чтобы зарыться в копну темных волос и по-собственнически бесстыдно сжать. Пробка входит в омегу легко, смазка громко хлюпает, а пунцовая дырочка послушно раскрывается, принимая. Юнги стонет, лопочет что-то, то прижимая лицо альфы ближе к своему возбуждению, то оттягивая за волосы назад недовольно. Тэхен поднимает на него глаза, продолжая мерно трахать пробкой и не выпускать изо рта член. Нога на его плече дрожит так замечательно, что Тэхену больше ничего и не надо в этой жизни, но он все же чуть приостанавливает бурную деятельность, прислушиваясь к невнятному плаксивому бормотанию. — Бля бля, Т-Тэ-а, тебя-а не эту хрень!.. Мозг тэхенов коротит беспощадно, пережигает напросто. — А дал бы мне себя растянуть, не было бы и хрени, — замечает он вкрадчиво, не без издевки. Даже не слышит, как выпущенная из пальцев игрушка стукается гулко об пол. — Знаешь, я люблю. — Мгм, — соглашается Юнги и довольно материться, кошкой выгибаясь навстречу, когда длинные, узловатые и умелые, тэхеновы пальцы занимают свое законное место. Альфа проталкивает в горячую узость омеги сразу два и сразу глубоко и снова гладит языком крепкий член. Спускается к мошонке, и снова поднимается к багровой головке. Пальцы его начинают двигаться плавно, но без лишней нежности: внутри Юнги достаточно нетесно и все как маслом смазанное, а новые порции вязко обволакивают тэхеновы пальцы, вытекая наружу и пачкая бедра. Он не торопится, не делает ласку слишком концентрированной, лишь изредка попадая по простате. Быстрый оргазм, конечно, тоже оргазм, но если браться за дело как следует, то Тэхен любит, чтобы Юнги вознесся сначала к небесам, планомерно и качественно, превращаясь в скулящее, возбужденно-довольно-недовольное месиво, и затем разбить его на сотни маленьких разнеженных затраханных Юнги, уплывающих за горизонт от методично построенного наслаждения. Правда, кто поможет самому Тэхену в шорты не кончить, альфа не знает, но это его и не очень-то волнует. Он выпускает омежий член из своих губ с показательным, смущающим старшего чпоком, чувствует, как отчаянная, нервная будто, дрожь в Юнги сменяется гибкими, сосредоточенными импульсами, как густеет от удовольствия и неги его запах. Продолжая неторопливо трахать пальцами, Тэхен возвращается к бедрам, расцеловывая и щекоча дыханием их внутреннюю сторону, облизывает острые тазовые косточки и поднимается к торчащим соскам, которым уделил внимания не так-то уж много. Когда он целует первую горошину и дует на нее, в волосы его снова вплетаются омежьи пальцы, и вопреки всей своей лени и нежеланию что-либо делать, Юнги благодарно поглаживает его на сей раз, подсказывает, чуть направляя голову, подбадривает продолжать и просто вызывает такую бурную волну любви, что Тэхен низко стонет омеге в грудь, не выпуская из губ чужой сосок. Они вообще не очень чувствительные у Юнги, это скорее факультативное развлечение пока Тэхен занят растяжкой, потому что перебдеть лучше чем недобдеть при его размерах; так сказать, для поддержания общей температуры развлечение, однако на сей раз Юнги внезапно выгибается всем телом, льнет на встречу тэхеновым губам с новой страстью, к своему дрожащему телу прижимает властно и грубо. — Еще, — шепчет он в бреду, скулит почти, — сделай так еще. — Хватка в волосах делается болезненной. Тэхен делает. И на пробу подгибает пальцы, растрахивающее нежное отверстие, загоняя их глубоко и чувствуя, как всасывает их Юнги жадно, как топит в смазке. Он без лишнего нажима потирает простату. Юнги воет, матерится, снова извиваясь. Не знает куда деть себя: то насаживается бедрами на пальцы бессовестно, то пытается соскочить от слишком концентрированной ласки, всхлипывая растерянно, когда Тэхен не дает. А Тэхен всего лишь его держит, пораженно глядя во все глаза. Он снова скользит ртом вдоль пошедших алыми пятнами ключиц, кусает шею, языком гладит вдоль челюсти. Упирается наконец ртом в рот и они уже даже не целуются, а просто дышат одним дыханием, делят приглушенные полустоны друг друга и иногда сталкиваются зубами и языками. Тэхену хочется его всего облизать, такого крошечного под ним, раскрытого и разгоряченного, сочного и трепетно дрожащего, но в паху уже реально начинает болеть. — Я сейчас ебнусь, если тебя не трахну, котик, такой ты невозможный, — сообщает Тэхен доверительно, на что в ответ получает слабое мяуканье о том, что давно бы пора, и вместе с тем нежные, оглаживающие его напряженные предплечья руки. — Только у меня, — Юнги вздыхает тяжело, смотрит кумарно и уже так затраханно, что с секунду Тэхен искренне хочет довести его до конца просто пальцами, а затем сладко и долго вылизывать, пока омега снова не возбудится для полноценного захода. Но ему кажется, что у него самого уже даже узел набух, и от дрочки рукой он разрушится и никогда больше не сможет так же лихо как раньше, потому что член ему запомнит такие зверские издевательства. — М? — Ким смотрит внимательно, из последних сил дожидаясь слов омеги: чувствует что-то важное. Тот облизывает бегло губки. — Спина и шея. Н-наверное затекли, — лепечет Юнги на тяжелых вздохах в попытке восстановить дыхание. Он и правда согнут не слишком удобно и фотогенично. На самом деле пусть они уже и такое количество раз это делали, Тэхену иногда до скрежета в костях хочется Юнги исключительно-принципиально на широкой кровати, на чистых простынях, чтобы без неудобств, чтобы любить в свое удовольствие, чтобы видеть, как омега растекается и мечется по всему имеющемуся пространству. Но до кровати — здесь и не королевская, но тем не менее вполне вместительная — два лестничных пролета, а им, взмокшим, рокочущим от возбуждения и опьяненным друг другом, сейчас это расстояние не преодолеть никак. При этом на диване в миссионерской не удобно, ставить Юнги на ноги как-то не хочется, потому что все еще обнимающая его за плечо ножка неверно подрагивает: свой вес омега явно не удержит. Ким соображает как никогда стремительно. Коротко кивает, давая Юнги понять, что сейчас он решит возникшую проблему. Альфа просовывает руки под омежьей шеей и поясницей и как перышко отрывает Мина от дивана. Меж ягодиц омеги сладостно и густо хлюпает, а Юнги недовольно бурчит: пришлось ногу с плеча альфы убрать. — Тиш-тиш, не гунди, — уговаривает Тэхен, приваливая разгоряченного омегу к груди. Юнги моментально обвивает его шею и льнет вновь к губам, лижуще, жадно и вместе с тем так просительно. — Смотри. Сосредоточься, хени. — Он шлепает игриво по ягодицам, вызывая у Юнги согласное, знаменующее некую долю внимательности, мычание, пока омега в приступе активности начинает выцеловывать тэхеновы скулы, челюсть и мочку уха, спускаясь затем на крепкую шею и нагло зарываясь лицом в пульсирующую запаховую железу. — Ох мать. Смотри, хен, \сосредоточься\. Я могу сесть, вот прям так: тебе придется уперетья ручками в подоконник и удерживать себя. А могу поставить на диван на коленочки, дать ту печеньку плюшевую под грудь, ты почти ляжешь на подоконник. Как желает мое Величество? Юнги с причмокиванием отрывается от тэхеновой горячей кожи и невнятно прямо так ему в шею и изрекает: — М, второе. Х-хочу к тебе ближе, Тэ, малыш. Тэхена ведет. Сердце колотится быстро-быстро и как будто сталкивается с сердцем Юнги. Ким чувствует это особенно ярко, когда, водрузив на спинку дивана и подоконник за ним объемную плюшевую игрушку, на которую Мину удобнее опираться, прижимается к его расслабленным лопаткам и призывно выгнутой спине. Руками он гладит плоский живот, щекочет ребра и грудь, спускается к лобку. Юнги разворачивает к нему голову и вопреки всей жаре опирается назад, подаваясь на альфу всем весом, а ягодицами притирается к оголенному наконец члену. Стоит взмокшему венистому стволу проехаться между половинок, как Юнги шире раздвигает ноги, постанывает в унисон с совавшимся с тэхеновых губ рыком облегчения-нетерпения. Он просительно цепляется за тэхенову руку на своей талии и мартовским котом трется о крупный член, позволяя тому вымокнуть в смазке и сладко проехаться пару разу вдоль приветливо раскрывающегося ануса. Свободной рукой хорошо бы упереться в стену, но Тэхен по рыцарски гладит ей по боку омеги. Сжимает в пятерне с довольством упругую ягодицу и возвращает было пальцы к припухшей дырочке, но. — Давай так, все нормально. Я больше не могу, Тэ. Тэ более чем солидарен и игриво шлепает округлую половинку, с удовольствием во все глаза наблюдая, как та упруго трясется. Он протискивает руку меж их разгоряченными телами, чтобы взять за основание свой изнывающий от бездействия член и направить его. Даже от собственного прикосновения глаза застилает цветными вспышками. Он подстраивается под Юнги как в бреду и одновременно ищет губами вдоль его шеи. Юнги буквально плавится и сползает ниже, выстанывая протяжно, когда мокрая заласканная дырка наконец послушно растягивается под давлением крупной загнутой головки альфьего члена. Юнги дрожит, словно принимает впервые, но от нетерпения стремится насадиться глубже, сводя Тэхена с ума своей узостью и жадностью. Альфа стискивает на его боку руку, наверняка случайно оставляя след на нежной коже, и не дает. Вопреки себе, Юнги и им обоим. Тэхен едва-едва, выверенно ведет бедрами, откровенно мучая. Шепчет в ухо омеги всякую похабную чушь, покусывает мочку и толкается вперед сам, со всей осторожностью. Они оба знают, что этой осторожности и след простынет, когда Тэхен убедиться, что омеге под ним действительно абсолютно комфортно. Когда Юнги откинет, забываясь, голову на плечо своего альфы, улетая от ласки, любимых губ на шее и удовольствия от ритмично-пронизывающего крупного члена с явно набухшим у основания узлом, и Тэхен поймет, что вакуумная узость омежьего лона больше не сопротивляется ему и как бы его не разнесло, он любимому не навредит. Он рычит: альфа внутри наконец берет свое, а податливость и сладость омеги подчиняет Тэхена окончательно. Он хватает Юнги уже совсем иначе, давая опору в своих руках, и вбивается до грубого резко. Распластав ладонь на животе Мина, контрастно легонько выцеловывая лопатки, загривок и дрожащие при каждом толчке плечи, иногда утыкаясь в них лицом и угрожающе, собственнически рыча. Юнги колотит по всем нервным окончаниям и все, что он может, только судорожно хвататься влажными пальцами за тэхеновы крепкие руки, стараясь не упасть. Коленочки дрожат и стремятся разъехаться. Тэхен всю эту желеподобность прекрасно чувствует, но взятого резкого быстрого темпа не меняет. Задница Юнги, спело заалевшая от беспощадных шлепков и тэхенова напора, каждый раз все равно просится ему навстречу, а тугие мышцы внутри так сладостно сокращаются и так замечательно обнимают толстый член, что Тэхен быстро осознает, что его на долго не хватит. Юнги невероятный. Юнги для него обильно течет и совсем не стесняется откровенного хлюпанья и пенящейся от скорости толчков мутноватой смазки, что так замечательно липнет к тэхенову лобку — помечает, втирает в него запах омеги. — Че-орт, хен, ты,. огонь, — на каждом особенно глубоком толчке хрипит Тэхен и каким-то, чудом еще оставшимся на плаву, краем сознания диву дается, как вообще мог забросить своего омегу, как мог не уделять внимания всему этому великолепию и не давать должной ласки двадцать четыре на семь с начала отпуска. — Л-люблю тебя, — шепчет сбивчиво Юнги и снова гнется в спине назад. Он так практически съедает любую возможную амплитуду, но на мгновение замереть даже лучше. Тэхен вгоняет член в разработанную жаркую и пышущую для него узость до самого узла и, железно перехватывая омежье стройное тело поперек, поудобнее утягивает на себя. Не то что бы Юнги на что-то смелости не хватает, но когда Тэхен ведет его, в разы лучше. Крепкий альфий торс за бледными лопатками ощущается раскаленно горячей и непробиваемо надежной стеной. Опираясь на такую, можно доверчиво ослабнуть и забыться. Тэхен прекращает какие-либо попытки продолжить толчки и, поведя бедрами, просто притирается к любимой упругой попке. Не открывая в неге глаз, альфа находит голову Юнги на своем плече и припадает к незакрывающимся скользким губам, поочерёдно обсасывая каждую. А они всё продолжают издавать эти чудесные хрипловатые звуки даже в медленный, контрастно нежный и разгоряченный поцелуй. Они любят целоваться. Любят жадно вылизывать рты друг друга и сейчас Тэхен тоже не отказывает себе в удовольствии. Выходит чувственно, со смаком. Мурашки пронизывают особенно, когда рука Юнги сползает назад, начиная нежно гладить вдоль бока, забираясь альфе на поясницу и напряженно твердые ягодицы. Тэхен одобрительно порыкивает. Поощряя, поглаживает низ живота омеги, когда тот начинает неторопливо, в такт тщательному поцелую делать круговые движения бедрами и ритмично сжимать натруженную дырочку, заставляя их обоих потерять остатки дыхания быстрее, чем можно было бы. — Тебе хорошо? — басит Тэхен еле слышно, отрываясь от омежьих губ и спуская руку на влажный крепко стоящий член. Юнги сотрясает, когда крупная — действительно вот уж достаточно, замечательно широкая, чтобы стимулировать большую часть его ствола ладонь — наученно тесно и бескомпромиссно начинает вдумчиво надрачивать. Большой палец как по команде ложится на чувствительную бархатистую головку, массирует уздечку, пока член в заднице так замечательно растягивает и распирает гибкие стеночки. Юнги содрогается всем телом в крепких руках и отчаянно, отчаянно скулит. — Да-да-да-да-да-да. — Готов кончить? — тянет Тэхен заискивающе, хитро, с остатками того темного возбуждения, с которым вылизывал его в самом начале. — Да-да-да, — продолжает на выдохе Юнги и слабо перехватывает кулак младшего на своем члене. Он достаточно разогрет, достаточно разработан, и не собирается себе ни в чем отказывать. Он все так же контрастно лениво и нетерпеливо вжимается своими розово-бледными ягодицами в поджарый бронзовый пах своего альфы и лопочет невнятно. — Я. Я могу так, — отталкивает руку, — давай, малыш, — сплетает безотчетно их пальцы и устраивает на собственном бедре, чуть оттягивая сладкую ягодичку в сторону. Тэхена новой волной обожания накрывает. Если опустить глаза, там приоткрытая, так радушно обнимающая его припухшая дырка, блестит вспененной влагой и липкостью, пульсирует и выталкивает \еще\, а заявление омеги стимулирует альфу прямо в самый мозг, как хлыстом по пяткам. Он сладко чмокает острое плечико и без лишнего предупреждения берет дикий темп, почти не выходя из любимого тела, так замечательно попадая по простате, так сладко давя узлом на разогретый и разработанный анус, что Юнги, даже к собственному его удивлению, накрывает очень быстро. Узел внизу живота наконец взрывается, опаляя мурашками. Омега вскрикивает гортанно. Сотрясается под Тэхеном особенно выразительно и дыбит спину. Старается и ссадиться, и насадиться. Тэхен вбивается в него сквозь весь оглушительный оргазм, провожая. Держит широко расставленной пятерной за низ живота, чтобы не дать уйти в сторону. И с глухим стоном в омежий загривок кончает сам, когда колечко мышц импульсивно сжимает и всасывает его особенно требовательно. В моменте Тэхен предусмотрительно тянет руку к узлу, не желая доставлять Юнги лишние неудобства или некомфортную стимуляцию, однако не успевает даже удивиться, когда слабая, заметно дрожащая рука омеги бескомпромиссно шарит примерно там же. Юнги даже шлепает жаляще альфу по поджарой ягодице. — Повяжи, — приказывает Юнги и тяжело дыша, все еще в запале и оргазменных судорогах, насаживается на тэхенов узел абсолютно самостоятельно. Его трясет и мотает, сил не хватает, хотя разогретая дырка готова принять еще и не такое. Мало что соображающий Тэхен послушно помогает омеге и, аккуратно придерживая за живот и таз, входит до конца. Все происходит за две секунды, но кажется пролетает вечность, пока широкая часть узла до предела растягивает припухший проход и уверенно погружается в тугой продолжающий дробно пульсировать жар. Юнги протяжно и сыто стонет, дурея от наполненности, а Тэхен скрепит челюстью, сжимая зубы и ловя слишком охренительные ощущения. — Люблю тебя, — шепчет он самозабвенно и не соображая водит открытым ртом по попадающей под него коже. — Люблю тебя, люблю, больше всего- — И я тебя, малыш. Ты умница, — хвалит Юнги разнежено, одурело довольно. И слишком поощрительным, почему-то по-особенному чувственным заботливым жестом заводит ладонь на бок Тэхена и гладит вдоль напряженной спины. — Ты у меня такой старательный. Мой замечательный альфа. Тэхен мурчит сытым котом и в ответ на такие похвалы игриво толкается тазом, беспокоя оба их таких чувствительных слипшихся тела. — Айщ-щ-щ… — Юнги ожидаемо вздрагивает, когда узел внутри дико чувствительной дырки просится глубже, распирает сильнее. Дико приятным спазмом сводит пресс и мышцы бедер. Юнги непрезентабельно встряхивает и сквозь зажмуренные веки он ругается: — обалдел, блять, малыш, я. т-ты. ох мать… На лице Тэхена хитрожопая самодовольная улыбка, никакого раскаяния и никакие лишние беспокойства «а мало ли вдруг» не мешают ему толкнуть их слипшиеся бедра так еще раз. И еще. Омегу снова простреливает молнией гиперстимуляции, а изо рта — потоком ругательств, чересчур лестных комплиментов и откровенных признаний — льются хриплые обессиленные рыки. — Козлина, — сипит Юнги, окончательно обмякая. Не в силах сопротивляться абсолютной неге и бесконечно доверяя опутавшим его рукам и тяжело вздымающейся прямо ему в лопатки груди. Тэхен снова в этом извинительно примирительном жесте поглаживает подрагивающего в вязке омегу и выцеловывает вдоль плеча. — Такой же козлина, как и ты, котик. Учусь у лучших, — он пакостливо усмехается и устало притирается щекой к плечу Юнги. Они замирают в моменте. Голова и тяжелеет, и приятно пустеет. Жара вокруг патокой обволакивает и укутывает. Уходит с периферии алый морок жадного желания обладать. Тэхен предусмотрительно устраивает их поудобнее: неспеша садится на свои пятки надежно прижимая к себе и Юнги. Старается не потревожить и без того чувствительного и дуреющего от вязки омегу. Тот, с до сих пор трогающей альфу податливостью и доверчивостью, расслабляется, растекается в тэхеновых руках окончательно. Даже хмыкает иногда, хихикает на что-то благодушно и в блаженстве щекочет то тут то там смуглую кожу Тэхена кончиками пальцев. — Твоя магистерская никуда не денется, — поуспокоившись, шепчет Юнги, ощутимо больше занятый тем, чтобы восстановить дыхание и испить вязку до последней капли. Тэхен покладисто лениво кивает, продолжая разделять момент. Нежные чувства побуждают альфу снова прильнуть к столь беззащитно открытой для него шее и начать душить ее в успокоительных мягких поцелуях. — Если ты будешь каждый день устраивать такие представления, — через поцелуи воркует Тэхен беззлобно, — мой диссер меня кинет, и никакой магистерской степени у меня- Юнги усмехается чуть ли не хрюкающе: — чем тебе не нравится магистерская степень в удовлетворении самого меня? — и, повернув голову, чмокает Тэхена как удается — в переносицу — и слабо хохочет, продолжая наслаждаться их пост-оргазменной, останавливающей время негой, которая так же замечательно выключает и мозги. Тэхен от подобного заявления даже не вздрагивает и не возмущается, продолжая нежно, согласно наглаживать бока, грудь и живот и все так же продолжая уплывать в страну грез из-за того, что он все еще в Юнги, и расслабляются они единым целым, теряясь друг в друге лишь сильнее. Омега начинает утробно мурчать, почти неслышно, но вибрации отдающиеся альфе в грудь невероятно согревают. Действительно вот уж, еще бы его не устраивала такая магистерская. — Такая у меня уже докторская, детка, даже не сомневайся, — бормочет Тэхен, немного мстительно кусая сгиб шеи и щипая где-то у ребер. — Айщ! Тэ-э!.. — омегу снова дергает, но вопреки шуткам, оба они все равно следят, чтобы в столь чувственный и чувствительный момент, по идее должный быть как можно более спокойным и сокровенным, их бы сильно не мотало. Юнги со всей самоотдачей дуреет от того, как надежно напрягаются на его теле фиксирующие всё тэхеновы руки. Тэхен только глубже и спокойнее вдыхает полной грудью пряный запах их секса на сгибе шее, зарывается лицом туда сильнее, оставляет благодарные поцелуи. Конечно, у него докторская. Без докторских таких трепетных высот не достигают, таких роскошных доверия и вседозволенности не получают. Да и защищать эту докторскую он готов миллион раз перед всем миром, и доказывать Юнги, что достоин, куда как почетнее. — А теперь, ты снимаешь меня со своего болта и несешь в душ, дорогой, — ломает деловым тоном весь момент омега, более менее придя в себя. — Я, может, даже дам тебе меня вылизать. Тэхен мысленно прощается со своей реальной диссертацией и без лишних пререканий, с философским принятием, подчиняется.