Невозможный

Кавех невозможный. Невозможно громкий, шумный. Невозможно раздражающий своей активностью. Готовый на все ради интересного проекта, ради своих идеалов, ради достижения цели. Невозможно добрый — конечно, только к другим людям, не к аль-Хайтаму, но это нормально. А еще невозможно красивый. Но это не важно. Важнее то, что жить с ним невозможно тоже: ссоры на ровном месте, постоянные упреки за разбросанные книги и подначки. И эти смешные попытки скрыть, что они живут вместе, так веселят. Аль-Хайтаму все равно, он мог бы всем сказать открыто, но Кавех просил, и отказать ему невозможно тоже. Хотя находиться под одной крышей действительно сложно. Аль-Хайтам вообще не думал, что когда-нибудь будет жить не один, даже представить не мог, что соседом станет Кавех. С его абсолютно ужасным графиком работы, привычкой мастерить что-то ночами, когда из-за стука спать без наушников нельзя, с его пристрастием к вину и посиделкам в таверне, с растрепанными волосами, криво заколотыми заколками, с пером, с яркой одеждой из летящих тканей. С его этими вырезами на рубашке невозможными тоже. Кто вообще их придумал? Аль-Хайтам старается не смотреть, отводит взгляд, но сложно избегать человека, с которым живешь. Человека, который склоняется над чертежным столом так низко, что под бледной кожей выступают позвонки. И этот чертов вырез сползает еще чуть ниже. Аль-Хайтаму хочется поправить накидку на спине Кавеха, прикрыть ему лопатки, сделать хоть что-то, но он не решается. Не в тех они отношениях, чтобы так запросто друг к другу прикасаться. — Чего уставился? — спрашивает Кавех, выпрямляясь и разминая плечи. Да, они примерно в таких отношениях. Аль-Хайтам только недовольно поджимает губы и не успевает бросить что-то колкое в ответ, как Кавех потягивается, вытянув руки вверх и закинув голову назад, и да, спереди на его рубашке вырез тоже есть и он тоже невозможный. Как и невозможен весь Кавех в принципе, целиком, без исключений. С привычкой кусать кончик пера, чесать линейкой шею, оставляя на коже грязные следы от чернил, что-то мычать под нос, когда чертеж получается, в ярости рвать бумаги, когда что-то не удается. С его этими кругами под глазами невозможными. Аль-Хайтам недовольно качает головой, скрываясь в комнате, — Кавех слишком взрослый и независимый для чужих советов, сам разберется, сколько ему работать. Точно разберется сам, думает аль-Хайтам, когда утром застает Кавеха на том же месте. Кажется, он вообще не спал. — Тебе надо отдыхать хоть иногда, — все-таки не выдерживает аль-Хайтам однажды. — Тебя забыл спросить, — ожидаемо отвечает Кавех, не отрываясь от чертежа перед ним, и только плечом ведет так, что в вырезе рубашки не мгновение показывается острая лопатка. Это невозможно тоже. Аль-Хайтам думает, сколько еще он так сможет? Сколько еще раз он будет вести пьяного Кавеха домой, старательно обхватив за талию — не выше, — чтобы не коснуться случайно кожи. Сколько еще Кавех будет наклоняться так низко, что в вырезе рубашки будет виден его пресс? Сколько еще с ним будет настолько невозможно? Сколько еще аль-Хайтам будет держать себя в руках? И сколько еще будет просыпаться среди ночи от стука? Спать в наушниках он никогда не любил, хотя иногда и приходится это делать. Заставить Кавеха работать только днем — невозможно. Заставить Кавеха сделать хоть что-то — в принципе непосильная задача. И зачем только их снова свела судьба? Где аль-Хайтам так провинился, что невозможный Кавех — тот, кого он видит каждый день? Рассматривает, пока Кавех не замечает. Думает о нем каждую секунду. Это невозможно, и с каждым днем становится только хуже. Особенно когда Кавех сидит на диване рядом, настолько близко, что их бедра соприкасаются, хотя места много — слишком много для них двоих. Особенно когда он приваливается плечом к плечу и сует под нос тетрадь, показывая какой-то скетч, а потом тянет: — А, тебе же неинтересно, — и отсаживается. И когда его тепло не чувствуется, это, почему-то, невозможно тоже. Аль-Хайтам проигрывает самому себе однажды утром, когда Кавех стоит, привычно склонившись над столом, левая рука — на кружке кофе, в правой — перо, перед лицом — весь изрисованный лист. Аль-Хайтам проигрывает и прикасается — легонько, самыми кончиками пальцев — на границе ткани и обнаженной кожи. Кавех вздрагивает, разворачивается резко, и на мгновение возникает страх, что кофе через секунду будет стекать с лица аль-Хайтама. Но Кавех только смотрит, выгнув бровь, и спрашивает: — Что ты делаешь? И в голосе его ни вызова, ни издевки, ни злости — ничего привычного, и это невозможно тоже. К такому аль-Хайтам не привык. Объяснять свои импульсивные поступки не привык тоже. Даже не думал, что способен на это. — Там была… соринка, — находится он, и будто бы что-то смахивает с пальца. Кавех щурится подозрительно, но ничего не говорит. Актерского таланта у него явно нет, делает вывод аль-Хайтам и сбегает в Академию. И кажется, что там все привычно, хорошо и спокойно. И нет Кавеха — это главное. В следующий раз он срывается еще через несколько недель. Прикасается ощутимее, чувствует пальцами, что кожа Кавеха невозможно нежная и горячая, что стоит немного потянуть ткань, и вырез на спине становится шире, стоит Кавеху немного сильнее наклониться, и позвонки выделяются сильнее. Аль-Хайтам ведет по ним пальцами, очерчивает каждый, а Кавех выгибается под прикосновением и ничего не говорит, и это невозможно тоже. Аль-Хайтам только-только привык, что Кавех невозможно громкий и шумный, теперь привыкать к тому, каким тихим он может быть? Он отшатывается, будто приходя в сознание, смотрит на Кавеха, тот смотрит в ответ, и в его взгляде нет привычного раздражения, которое появляется всякий раз, когда он видит аль-Хайтама. И это непривычно тоже. Аль-Хайтам касается его спины из раза в раз, все чаще, иногда — едва скользит пальцами и отступает, иногда проводит по позвоночнику от самой шеи и по всей длине выреза, даже немного тянет вниз. Кавех иногда спрашивает, что он делает, но увернуться не пытается, а аль-Хайтам касается все настойчивее, будто проверяя границы дозволенного. Хотя не понимает, что вообще собирается делать? Зачем это все? Знает просто, что устоять невозможно. Окончательно перестает себя сдерживать однажды ночью, когда лежит без сна под мерный стук молотка, но вместо того, чтобы надеть наушники и все-таки заснуть, встает и идет в комнату Кавеха. Дверь приоткрыта, в свете настольной лампы Кавех кажется немного призрачным и невозможно красивым. Накидки нет, на нем только привычная рубашка, и ткань ее будто бы прозрачная, видно изгиб талии, силуэт рук в широких рукавах. Аль-Хайтам подходит бесшумно, кладет руки на плечи, опускается и касается шейного позвонка языком. Кавех ощутимо вздрагивает и опускает голову, со стуком молоток падает на стол. — Что ты… — Ничего не спрашивай, — тихо просит аль-Хайтам, проводит по позвоночнику носом, трется щекой, ластится, как кот, впервые узнавший человеческую доброту. Еще сильнее стискивает пальцы, прижимая руки Кавеха к его же бокам, скользит по границе выреза языком, прикрыв глаза, прикусывает слегка кожу над позвонком. Кавех стонет невозможно тихо, сладко, и аль-Хайтам, честно, думал, что тот будет громким, но голос его звучит едва слышно, когда он просит: — Отпусти. Аль-Хайтам отшатывается, руки падают вдоль тела. Кавех встряхивает головой и встает. Его лицо тонет в полумраке, и сложно сказать, что он чувствует, зато лицо аль-Хайтама должно быть неплохо освещено, и он не хочет знать, какие эмоции на нем сейчас видны. Кавех встает так резко, что аль-Хайтам чуть не делает шаг назад, но Кавех ловит его за предплечья и дергает на себя, впечатываясь в губы поцелуем. И об этом аль-Хайтам никогда не думал, но целуется Кавех тоже невозможно — невозможно хорошо. Напористо, горячо, толкаясь языком в рот, и если бы даже аль-Хайтам захотел это остановить — а он не хочет, — ничего бы не вышло. Он толкает Кавеха обратно на табуретку, наклоняется тоже, опускаясь на пол на колени между его ног. Прижимается к шее губами и чувствует, как бешено бьется чужое сердце. Его собственное тоже сходит с ума. Он вылизывает ключицу, опускается ниже, покрывает поцелуями кожу, не скрытую рубашкой — и кто только придумал такой наряд? Кавех упирается спиной в стол, зарывается в волосы аль-Хайтама обеими руками, и кажется, что в следующее мгновение точно оттолкнет, но он тянет на себя и прогибается под губами. Аль-Хайтам смелеет. По количеству необдуманных поступков эта ночь с легкостью обгонит всю его жизнь. Потому что он гладит ладонями по талию, сминая рубашку, опускается ниже и прижимается щекой к паху. Кавеха немного подбрасывает. — Что ты… — пытается он снова, но аль-Хайтам повторяет: — Не спрашивай, — и добавляет: — Пожалуйста. Он сам себе не может ответить на вопрос, что он творит? Зачем расстегивает на Кавехе штаны и тянет их вниз, целует член через ткань трусов, хотя это может быть неприятно и некомфортно, но Кавеха снова подбрасывает, и аль-Хайтам думает, что все не зря. Он и белье тянет вниз, высвобождая член, и прикасается теперь к горячей коже. Он никогда, действительно никогда об этом не думал, но вот он здесь: стоит на коленях перед Кавехом в его комнате и берет в рот наполовину вставший член, слизывая с кожи солоноватый вкус, не чувствуя ни отвращения, ни неловкости — ничего такого. Чувствуя только, что остановиться невозможно. Кавех не убирает руки из его волос, сжимает пряди у корней, направляет осторожно, задавая темп, а аль-Хайтам и рад подчиниться, рад следовать указаниям, потому что он все еще не понимает, что творит, только обхватывает член у основания пальцами, помогает себе рукой, стараясь заглотить поглубже. Кавех стонет все протяжнее, но все так же тихо. Аль-Хайтам хотел бы увидеть его лицо в этот момент, но он так сосредоточен на ощущениях — своих и Кавеха, — что даже взгляд поднять не может. Наоборот, закрывает глаза, и так становится легче. Он упирается ладонями в бедра Кавеха и двигает только головой, все ускоряя темп, слыша голос Кавеха без остановки. Кавех осторожно толкается навстречу — невозможно аккуратно, — и аль-Хайтам благодарен ему за это. И за то, что Кавех тянет его за волосы, причиняя боль, но заставляя выпустить изо рта член, и кончает в собственную ладонь, благодарен тоже. Смотрит немного ошалело, все еще желая и боясь заглянуть Кавеху в лицо, а потом решает, что и так натворил кучу всего, еще одно безумство не помешает. Берет за запястье и тянет к себе, проводит по испачканным чернилами и спермой пальцами языком. На вкус не очень приятно, но лучше, чем он себе представлял. Кавех снова вздрагивает и шумно выдыхает сквозь зубы. — Аль-Хайтам… — Ничего не спрашивай, — в очередной раз повторяет аль-Хайтам. Он не хочет вопросов, адекватные ответы на которые сейчас точно не сможет придумать. Просто потому что и это для него невозможно. Он снова смотрит на вырез в рубашке, на ключицы, шею, снова опускает взгляд. Наклоняется и оставляет легкий поцелуй на головке. Он не знает, что еще можно — позволено — сделать, не знает, как остаться, не хочет уходить. Кавех приподнимает ногу и осторожно ставит носок на бедро аль-Хайтама, совсем близко к члену. Дрожью прошивает все тело. Он и не заметил, что возбудился настолько. — Я все-таки спрошу, — тихо говорит Кавех. — Можно я тебе помогу? — Он давит ногой сильнее, и аль-Хайтам выгибается и чуть не падает лицом в его пах. Кивает головой, надеясь, что это сойдет за ответ, и поднимается с пола, поддерживаемый сильными руками Кавеха, которого ноги держат явно лучше, чем аль-Хайтама. Кавех тянет его к кровати, поворачиваясь спиной, и открывается вид на острые лопатки под тканью, на вырез, на выступающие позвонки. Аль-Хайтам снова ловит Кавеха за талию, снова вылизывает каждый позвонок под тихий смех. — Можешь ее с меня снять, — шепчет Кавех, осторожно поворачиваясь в его руках, — если хочешь. Аль-Хайтам отрицательно качает головой, и Кавех смеется еще громче. Забирается на кровать и манит рукой. — Иди ко мне. И отказаться невозможно.