father's items

— Я знаю, что ты блудил. И он смотрит уставшим взглядом на меня, а я, как застывший, не замечаю стекающего с батона джема. С неприятным звуком капля растекается по полу. — Просто хочу, чтобы ты знал: мне не всё равно. — Утоляя голод, его зубы вгрызаются в яблоко. Оно зелёное и кислое. Нелюбимый его сорт. Наши отношения складывались стремительно, и никто не одобрял мою кандидатуру. Я сам себя не одобрял, но внимательности, чуткости и нежности больше нет ни у кого. Это не устраивало меня в постели, однако в бытовом плане нынешний мой партнёр не заменим. С меня снята ответственность за поддержание уюта и приготовление еды; всё, что я получаю — любовь и очередное прощение. На самом деле я кидаю ему в морду требования о близости. Я намеренно долго смотрю в глаза, зная, что с животными, хищниками, так нельзя играться. Я не смываю запах чужих тел, ожидая грубого захвата с дальнейшим насилием. Я хожу обнажённым. Я касаюсь его так, как нельзя касаться. Делаю всё то, что не нравится ему, как альфе. Капризничаю, отказываясь выходить за покупками. Капризничаю, отказываясь являться мракоборцам для стандартной процедуры учёта. Курю в доме, чего бы не одобрила мама. Веду себя как стайные омеги, жившие под лапой Сивого. Получаю я взвешенные слова и ни единого бранного словечка. Я чувствую себя грязным, а он не обращает внимание вины на это. — Я затру. — Говорит он. Не понимаю о чём, но не могу перестать пялиться на него. Почему-то мне показалось, что где-то болит. Ритмичным движением затирает пятно, как назло растёкшееся между моих раздвинутых ног. На мне шорты, самоуверенность и желание чего-то непонятного, от этого я произношу жалкое: «Возьми». И ещё более жалкой становится попытка притянуть его за волосы к скоплению тревоги последних лет. Он сопротивляется. Я знаю — ему противно видеть меня таким: повзрослевшим, слетевшим с катушек, жаждущего его, почти старика. Я знаю — ему стыдно, потому что он растил меня с самого детства, и он помнит меня ребёнком. Я знаю — ему плохо, и он клянёт себя, что оформил опеку. Он встаёт и выходит с кухни. Я плетусь следом. До конца дня он не смотрит на меня. Я омерзителен. Семя Родольфуса, исторгнутое чревом Беллатрикс, да сами имена омерзительны, вот кто я. Вот что я такое: гниющий плод в увядшем саду. Мне снятся кошмары. От этого не избавиться, потому что я был в системе с тринадцати, и нелепые истории перекрываются мрачными кровавыми составляющими. Мне не перестают сниться кошмары, и я забираюсь к нему под одеяло. Он постоянно тёплый, и несмотря на не выветрившийся с кожи запах секса — ему неприятно, досадно и по-тупому больно, — руки притягивают меня ближе, губы шепчут в макушку, нос втягивает отраву, и я знаю одно: этот мужчина безопасен. Возможно, я бы принял его, возможно, я хотел его когда-то очень давно, и, вероятно, был бы не прочь раздеть, оседлать, прижаться кожа к коже, вот только сам он обуздал похоть, и недавно оконченная война лишает его всей силы — Фенрир его сломал. Как — отмалчивается. Он никогда не опускает ладони ниже поясницы. Раньше — мне было четырнадцать — зависть к, так называемым, омегам выжигала изнутри. Я хотел прикосновений. Этих тяжёлых, грубых, болезненных мозолистых ладоней, которым всё равно на меня. А он объяснил, что это потому, что у меня нет отца, и я себя не люблю, обвиняя в смерти мамы. Ну, такой грёбанный волшебник как я не смог предотвратить такую лёгкую болезнь как грипп. Только об осложнениях я не знал на тот момент, и сказали об этом за несколько дней до экзамена. В общем, не важно. — Всё хорошо. — Кажется, я снова плачу. А он снова успокаивает. Думает, мне не хватает отца. А он — единственный мужчина с самого моего детства появлявшийся в нашем доме. Единственный, кого я боюсь потерять. И если бы он принял моё тело, как знак того, что я в нём нуждаюсь, чтобы он не уходил, если бы он вколачивал меня лицом в пол, грубо, по-звериному, как делал это Сивый, если бы даже толкался в рот, если бы причинял боль, если бы просто ломал рёбра, но оставался со мною — я принял бы всё это, позволяя заходить так далеко, как Певереллы не смели заходить. Моя голова плохая. Мои мысли плохие. Он — мой опекун. И он — здесь. Всегда. Но кошмары не проходят. Воспоминания о родстве с Лестрейнджами не проходят. Мои преступления не проходят. Изорванное сознание не проходит. И я болен каждую секунду своего существования с момента падения тела тёмного лорда. Я был и до этого болен, но победа Поттера довела меня до истерики. Может быть, я забил подвернувшимся камнем того, кто зачал меня. Может быть, это был Кэрроу. Я не помню. То, что помню — в самом сердце. Никакие руки и слова не прогонят это. Не вытравить, как последнюю псину, и даже блядки со случайными прохожими не помогают. Их грубость, извращённость, местами лёгкость превращаются в единый комок боли, и я не вижу лиц, не помню тембров, мест, и жестокости не помню тоже. Секс, как сигареты, усиливают тревожность, но на чувство заполненности я подсел. Я плачу, потому что нестабильность мешает жить. Я плачу, потому что я не могу заработать денег — не так, — и вездесующая свой нос Грейнджер порядком надоела. Он припугивает её на днях своим волчьим взглядом, а потом говорит через несколько дней, что свежескошенная трава выветрилась. Больше она не приходит. Так лучше в первую очередь для неё. Бывшему Пожирателю не стоит вызывать жалость у хорошенькой девушки. — Назови пять предметов. — Говорит он, и я вспоминаю, как мама играла так со мной. Она учила меня словам. Он учит контролировать «здесь и сейчас». — Каких? — Что ты хочешь. — Тебя. — Руки напрягаются, я продолжаю невинно перечислять. — Увидеть море. Вернуть маму. Забыть о плохих днях. Перестать ненавидеть себя. Я не знаю, что я хочу, господи. — До одиннадцати лет я жил спокойно, я жил с мамой, и не было никого счастливее. Потому что ничего хорошего не принёс мне этот Хогвартс, это волшебство, профессора. Ничего. И веры в Мерлина у меня не осталось, как и в Иисуса, но мама всегда говорила, что мы ходим под ним, а он вот так чудовищно позволил всему дерьму случиться. И я говорю это вслух, ведь он начинает мягко напоминать о: — Wish we could turn back time to the good old days… Фенрир что-то сделал с ним, и голос его уже не такой, каким был. Слушать его пение невозможно, только непослушные губы повторяют за ним: — …when our momma sang us to sleep but now we're stressed out. Кошмары начинают отступать. Меня начинает отпускать. Становится жарко, но он всё так же до невозможности отечески сжимает меня в объятиях, и я думаю, что хочу его за то внимание, оказанное раннее. То есть, переживу. И когда-нибудь уверенно назову его отцом.