верное сердце

Чонгук дрожащими пальцами выдернул торчащую из плеча стрелу. Эта — третья по счету. Тяжесть брони давила на спину, силы подвели — и он рухнул лицом на белокаменные ступени, перепачканные сажей и запутанными следами ног. Позади столица утопала в огне. Крики толпы, треск дерева, свист вражеских стрел — звучала музыка поражения, громкая и тошнотворная, отравляющая душу верного слуги своего государства. Он должен был сберечь их, сберечь их всех — должен был остаться там, внизу, в море из огня и сверкающей стали. Поймать занесенный над вопящей девушкой меч, вытащить старика из горящего дома, спиной к спине сразиться с мужами отечества. Вырвать сердца и глотки из тел мерзких варваров. Но Чонгук был здесь. Лежал на белоснежных ступенях, раненый и истекающий жизнью. На грани беспамятства продолжающий тянуться ко дворцу. Позолоченные башни сверкали в свете охватившего город пожара, точно факелы глубокой ночью. Подожженные стрелы окропили темное небо россыпью звезд. В ушах звенело, боль пульсировала в каждой клеточке тела — поверженный рыцарь застонал, усилием воли отрывая голову от камня. Там, впереди, за три тысячи ступеней, ждал долг. Он не мог умереть здесь — его сердце, судьба и мир остались в тронном зале. Чонгук дернулся, зазвенела пробитая сталь кольчуги. Встать бы не вышло — первая стрела пронзила бок, он сломал древко, но выдернуть не получилось — и теперь застрявшая часть при малейшем движении царапала ребра. Мужчина выкашлял темный сгусток крови и медленно, до трогательного нерешительно подался вперед. Если рыцарь не может встать, ему остается ползти. И он действительно полз, стертыми пальцами хватая острые края камня и с ревом подтягивая тело вперед. Полз, крича от боли, когда порванные мышцы спины и рук натягивались для нового толчка. Полз, мечтая умереть. Три тысячи белоснежных ступеней. Три тысячи мольб о конце. По уходящему ввысь мрамору протянулась красная полоса — война закончится, сменятся правители и эпохи, но преданность одного маленького человека навсегда впитается в камень лестницы, точно бессмертное обещание, скрепленное кровью. Ему хотелось остановиться — каждую из ступенек, каждое из мгновений уничтожающей душу агонии, но рыцарь продолжал свой путь к искрящемуся золотом дворцу, будто наверху, вместо разрушенных коридоров и оскверненных залов, ждало избавление от лежавшего на плечах бремени. Неожиданно грохот сродни раскату грома заглушил музыку поражения. Чонгук мелко вздрогнул и обернулся. В темных глазах отразились городские стены, выстроенные с момента основания столицы. Их стройный стан веками защищал горожан, поэты эпохами вдохновлялись могуществом сооружения, а души людей от рождения до смерти наполнялись спокойствием при взгляде вверх. Стены падали. Вражеские катапульты метали снаряды со всех сторон, обращая историю в щебень. Сердце рыцаря дрогнуло — разве могло быть иначе? Десятки, тысячи людей за пару мгновений оказались погребены под летящими с неба плитами. Одним зимним утром он поклялся защищать их ценой своей жизни. Губы до сих пор помнили горько-сладкий вкус обета, руки — тяжесть нового меча, глаза — торжественный вид тронного зала. Тронный зал… Судьба. Мир. Мужчина хладнокровно отвернулся и сквозь сжатые зубы подтянул тело наверх. Предатель — вот кем он был, оставляя крики ужаса позади. Дезертир. Отступник. Но сердце не дрогнуло, не могло, потому что лежало не среди огня и пыли, а во дворце. Плевать на обет, и на распирающее грудь чувство жалости — тоже плевать. Он клялся не перед богом и не перед народом — и своей жизнью обязан не им. Три тысячи ступеней оказались позади — но самый сложный путь еще оставалось преодолеть. Чонгук не слышал криков, вырывающихся изо рта, не помнил вспышек просветления сквозь пелену красной боли, не знал, как умудрился сохранить дрожащие в уголке ребер остатки тепла — но он стоял там, перед высокими двустворчатыми дверьми. Змей с королевского герба смотрел на слугу с осуждением. Рыцарь налег на ручки телом, зарычал, рык перешел в отчаянный вопль. Чонгук чувствовал, как хлынула горячая кровь изо всех ран разом, как вкус металла наполнил рот, а порванные мышцы заскрипели, словно натянутые на кости струны. Он чувствовал и дыхание Смерти над ухом, ее руки холодили жилы. Чувствовал, как старая подруга предупреждает — но не увернулся. В тот миг, когда дубовые двери со скрипом поддались, град вражеских стрел беспорядочно обрушился на территорию дворца. Мужчина обессиленно ввалился внутрь. Некогда он был способен разломить бревно руками, сейчас же — едва не испустил дух от натуги. Словив спиной четвертую стрелу. Пальцы бегло ощупали грудь — наконечник вышел у самого сердца, лишь чудом миновав мышцу. Рыцарь же знал — чуда не произошло. Просто его сердце не в груди, оно там, впереди, в нескольких шагах, сидит, облокотившись о трон. Пустым взглядом прожигает в теле пятую дыру. Чонгук дополз до него на локтях. Жалкая и отвратительная, должно быть, картина, однако никакие манеры и благородство не могли остановить верного слугу от долга. — Ты пришел, — разбито улыбнулся ему Тэхен, озарив темный зал ярче летнего солнца. Слезы раскаленной лавой прожгли глаза бывалого война, горло сдавило удавкой. — Не стоило тебе приходить. Мужчина дрогнул, на коленях подбираясь к юному господину. Он ватными руками, позабыв о границах дозволенного, коснулся серого лица. Бледных губ. Прилипших к щекам волос. — Уже слишком поздно, — стеклянные глаза смотрели сквозь кожу, обнажая его свернувшуюся в комок боли душу. — Зачем ты пришел? Зачем оставил их? Голос Его Величества, привычно громкий и полный жизни, звучал надломленно. С похожим треском разбиваются фарфоровые чаши. С похожим сожалением рушатся империи. Чонгук не выдержал — зажмурился до мерцающих искр, не способный принять правду. Молодые воины часто шутили над его бесстрастием, говорили, мол, наступит конец света, земля разверзнется под ногами, а генерал лишь кивнет и молча примет происходящее. Они ошибались. Конец света наступил, но земля не дрожала, солнце и луна не упали с небосвода, продолжая освещать мир, словно жизни миллионов не обернулись пеплом тихой ночью. Его конец света, однако, развернулся прямо здесь, под сводчатыми потолками тронного зала, у ног милого государя, глядящего на верного подданного без упрека. Король знал, что генерал оставил своих воинов и людей без защиты, знал, что он, преследуя зов сердца и отвергая крики пылающей клятвы, пришел сюда. Знал, что за подобное рыцаря лишают не титула или жизни, а места в истории, стирая имя отступника из ветхих летописей. Король знал. И все равно смотрел с нежностью, накрыв ладонью испачканные в крови пальцы. — Мой глупый генерал, — монарх тяжело выдохнул и коснулся горячего лба своим холодным. — Мой глупый, глупый воин. В тишине зала бледные губы шептали давнюю, позабытую молитву. Чонгук беззвучно плакал, покрывая теплыми поцелуями щеки господина. Душа рвалась на части, жизнь грозилась утечь вслед за разносившимся над троном шепотом. Пройдя столько битв, одержав столько побед, погубив столько судеб, он сходил с ума не от полученных ран, а от вида разбитой улыбки на лице короля. — Ты весь в крови… где болит? — слабое волнение промелькнуло в глазах Его Величества. Рыцарь помотал головой, когда чужие пальцы опустились на грудь, чтобы ощупать увечья. Болело везде, но не там, где касались. — Хорошо, хорошо, — хрипло кивнул Тэхен и устало прислонился к крепкому плечу. Дрожащая ладонь успокаивающе гладила руку мужчины. — Тогда отдохни, генерал. И я отдохну. Веки монарха медленно опустились: юноша пытался оттянуть момент, прежде чем в последний раз закрыть глаза. Пытался рассмотреть сидящего вблизи подданного, желая заснуть с запечатленным воспоминанием в широких зрачках. Чонгук успел заметить в них свое отражение — не менее разбитое и жалкое. А потом ладонь государя замерла и тяжело опала вниз. Рыцарь смотрел. Пару мгновений или лет. Может быть, минули десятилетия с тех пор, как он окаменел у подножия трона с Его Величеством на руках. На серебристых одеждах монарха распустился кровавый цветок. Чонгук боязно коснулся изящной талии, пальцы мгновенно промокли в вязком тепле. Что… что они сделали? Что они сделали с его королем? Мужчина дрожащими руками скользнул под разрезанные шелка. И дернулся, точно ошпаренный, обнаружив под расшитой солнцами тканью длинный порез. Тот, кто истреблял нации, был напуган окропившей ладонь жизнью. Сердце, долг и мир кровоточили пеплом надежды, утраченной вместе с закрытыми навсегда глазами. Он должен был отдать голову на отсечение, но сберечь своего повелителя. Голова легла под меч, в сердце застряли отравленные стрелы недруга, но Его Величество, его надменный, светлый мальчик, господин судьбы, любовь жизни, все равно оказался мертв. Слезы ярости вперемешку с болью утраты хлынули по щекам с новой силой. Смывая копоть и грязь. Смывая последние крупицы воли. Рыцарь одиноко взвыл в пустом тронном зале — вопль загнанной в клетку птицей метнулся к сводчатым потолкам. Образец верности, достоинства и мужества кричал, мечтая стереть врагов с лица земли. Мечтая войти в их дом так же, как они вошли в его — и сжечь дотла, не жалея слабых. Особенно слабых. Данная на колене клятва предрекала оставаться милосердным. Оборванная жизнь, покоящаяся в его объятиях, молила о мести, для которой не осталось времени. Чонгук слабел с каждым мгновением. Голова пустела, кровь покидала тело. Он слышал шаги Смерти, неторопливо бредущей с другого конца зала. В дань уважения старому другу та не спешила. Рыцарь умирал, сжимая в руках бездыханного монарха. Их волосы перепутались между собой, как и ускользающее тепло жизни. Но верное сердце продолжало биться, диктуя стуком посмертную клятву.

Мы не последние и не первые.