Горташ должен умереть

Горташ ненавидел надеяться — хрупкое, жалкое, лишенное опоры чувство. Узнал бы кто, что будущий тиран не строил планы, не был уверен, не (хотя бы) верил, а именно надеялся на возвращение Темного Соблазна — смеялся бы во весь голос. Хотя с того момента, как Кетерик был разбит — и разбит не просто безвестным врагом Абсолют, а самим отпрыском Баала — Орин и так только и делала, что хохотала над его попытками удержать все в цепкой хватке Избранного Бейна, даже не зная, что в его душе зарождался огонек этого бесполезного чувства. Горташ не мог ничего с этим поделать. Когда он потерял его — своего союзника, своего любимого убийцу, своего… Соблазн и правда принадлежал тогда ему, в этом не было сомнений — все пошло наперекосяк. Орин пришла к нему, заявив, что теперь она — Избранная Баала, и он бы выгнал ее к чертям, если бы не понимал, что она не лжет. Что ему придется подчиниться, действовать с ней заодно, по плану, что они кропотливо создавали только вдвоем с Соблазном. Это было… Мерзко. Смотреть на ее кривую ухмылку, слышать ее уничижительный тон, знать, что он совершенно не может вмешаться в дела Храма Баала, обыскать весь Фаэрун, Преисподнюю и Астральный План, чтобы вернуть любимого убийцу на положенное ему место. Не потому, что гнев бога Убийств был бы ему не по силам, нет, Горташ был уверен, его место под покровительством Бейна посодействовало бы ему. Но потому, что он не мог разрушить их план, с таким трудом приводимый в жизнь. С Соблазном или без — он должен был действовать. Иначе бы все его усилия были напрасны, все, что он успел сделать перед собственной пропажей — Горташ отказывался называть это смертью, он плохо понимал законы Храма Баала, но знал, что Соблазн был достойным сыном, и Отец не должен был позволить своему любимому чаду умереть от руки идиотки Орин. И, черт бы его побрал, он был прав. Темный Соблазн убивал, разрушал, уничтожал все, что мешало ему добраться до верхушки культа. Он методично, со знанием дела двигался вперед, ступая по чужим головам, кроша черепа и ломая кости. И Горташ ждал его. Именно тогда родилась эта надежда: Соблазн вернется, и вместе с ним все встанет на свои места. У их трещащего по швам плана снова будет шанс. У них двоих — тоже. А затем Соблазн наконец вошел в праздничную залу. В день его инаугурации. — Мой любимый убийца. — Горташ не мог сдержать улыбки. Он был почти счастлив. Чувству этому предстояло прожить недолго — Соблазн признался, подтверждая слова Орин, в которые Горташу так не хотелось верить: — Я совсем ничего не помню. Тебе придется объяснить все это. Совсем ничего. Горташ смотрел в чужие глаза, и они не выражали ни одной привычной ему эмоции. Лишь доля любопытства заставляла взгляд Соблазна казаться не совсем пустым. Но Соблазн был жив. И это чего-то да стоило. А воспоминания… С ними можно что-нибудь придумать. — Нас многое связывает, — и Горташ не упускает ничего, что имеет значение сейчас. Он знает: власть, сила, смерть — Соблазн не сможет отказаться от такой перспективы. Но сначала нужно убить идиотку Орин. — Возвращайся ко мне с ее камнем. И мы будем править вместе. — полупросит, полуприказывает Горташ своему новообретенному союзнику. Своему будущему соправителю. Своему… он обязательно воспользуется шансом. Соблазн кивает. И возвращается. Он не идет прямой дорогой, ему не интересны легкие пути, ни один из стражников не посылает Горташу сигнала о незваном госте, но когда Горташ задувает последнюю свечу, погружая комнату во тьму, и сон почти забирает его в свои объятия, он слышит звон. Вскрытый замок. В дверях виден лишь темный силуэт, обрамляемый светом луны. — Соблазн. — выдыхает Горташ, не в силах оторвать взгляда от фигуры, застывшей на месте. Они смотрят друг на друга несколько секунд, Горташ видит чужое замешательство, руки, сжатые в кулаки. — Я убил Орин, Избранный Бейна. — говорит он, не повышая голос, но Горташ чувствует себя оглушенным. Соблазн никогда не звал его Избранным Бейна, ему всегда претила эта зависимость Горташа от собственного божества — ведь сам он верил, что любимый Отец лишь направляет его кинжал, но не заставляет подчиняться. Горташ не знал, прав он или лишь тешит себя мечтами о собственной свободе, но тогда это не имело значения, тогда они с Соблазном были заодно. Были вместе. — Избранный Баала. — зовет Горташ, и видит, как чужие плечи вздрагивают от его слов. Соблазн сокращает расстояние между ними в несколько полушагов, полупрыжков. Горташ оказывается придавлен к кровати чужим телом. Он — непозволительно близко, вцепляется пальцами в плечи Горташа, и тот морщится от того, как когти Соблазна царапают его кожу, укрытую тонким шелком. И все же — позволяет себе усмешку. Все как в старые добрые. Привычно. Правильно. Было бы, если бы чужие вздохи звучали так прерывисто не из-за нервного напряжения, сквозящего в каждом движении. Горташ знает: что-то пошло не так. Что-то произошло в этом чертовом Храме. Что-то изменило его. Еще больше, чем потеря памяти. — Что с тобой? — Горташ произносит на грани слышимости. Взгляд Соблазна мечется в разные стороны, он будто фиксирует в памяти все, что окружает их в этот момент — ветер, сквозящий из-за открытых дверей, поблескивающие в свете луны золотые и серебрянные безделушки, наполняющие покои, растрепанные волосы Горташа и смятые теперь простыни. Их взгляды сталкиваются, и Соблазн больше не двигается. Но спустя несколько секунд — побежденно отводит глаза. — Я не понимаю. Ничего не понимаю. — его голос задушенно хрипит. — Я не помню. Горташ аккуратно поднимает ладонь, игнорируя усиливающуюся от движения боль в плече, и касается груди Соблазна, чувствуя, как гулко бьется его сердце. — Я помогу. Только спроси. — умоляюще смотрит он на Соблазна. Горташ ждет любого вопроса, кроме. — Почему меня так тянет к тебе? И что, черт возьми, на это отвечать? Какой из сотен дней их общей биографии стоит ему рассказать? И есть ли в этом смысл? Горташ не знает, с чего начать. — Я говорил тебе, нас многое связывает. Мы придумали весь этот план, украли Корону, почти довели его до конца… — начинает перечислять Горташ. — Нет. — шипит Соблазн. — Не заговаривай мне зубы. Скажи, как ты привязал меня к себе? Что ты сделал со мной? Зачем сделал меня слабее? — он злится. Злится из-за того что потерял. И из-за того, что обрел. Орин забрала его место, его память, его силу, его способности. И Горташ указал ему путь: стоит лишь убить ее, и ты вернешь себе то, что потерял. Но вместо этого. Он не просто убил ее. Это было больше, чем очередная смерть. Горташ видел: в чужой грудной клетке клокочет сила, готовая взорваться в любой момент, но что-то сдерживает ее. Что-то… — Я ничего не делал. Я никогда не пытался подчинить тебя или привязать к себе. Я был единственным, кто воспринимал тебя равным. Если что-то и произошло, то я, — хватка на его плечах становится сильнее, и ему приходится опустить ладонь, которая почти безвольно приземляется на простыни. — Не виноват. Горташ видит: Соблазн сражается с самим своим естеством. И понятия не имеет, что с этим делать. — Я никогда не верну свои воспоминания. Но ты въелся мне под кожу. Ты хуже, чем просто воспоминание. — шипит Соблазн. Горташ вновь улыбается. С трудом, но улыбается. — Возвращайся ко мне. Мы будем править этим городом. Мы исполним наш план. — его речи сладки, как и всегда, это он умеет лучше всего. Но Горташ уже знает: не сработает. — Нет больше никакого плана. Теперь есть только выбор: либо ты, либо я. — кинжал, его родное орудие, идеально лежащее в руке, давно знакомое Горташу, рассекает воздух и его острие прижимается к его груди, холодя кожу, не скрытую шелком. Горташ выдыхает. Он был готов к смерти все это время. Но не к такой. Хотя кому какое дело, не так ли? Горташ снова чувствует себя ребенком, отданным дьяволу. Снова тот, кого он подпустил ближе всех, готов предать его забвению. И ради чего? — Почему, Соблазн? Ты же чувствуешь это. И я чувствую. Соблазн цедит через сжатые зубы, но рука, сжимающая кинжал, держит его крепко, умело, не позволяя себе дрожать. — Чувствую. Горташ хватается за это: — Избранный Бейна, Избранный Баала — разве есть союз лучше? Мы будем править миром. И никто не сможет указывать нам, как распоряжаться этими чувствами. — и это правда единственное, о чем он все еще позволял себе мечтать. Соблазн смеется. Смеется, черт его побери. — Энвер. — на его лице расцветает оскал, а глаза покрывает пелена. — Посмотри на меня: я больше не простое дитя Баала, не его Избранный — я — его воля на этой земле. И его воля не будет попрана тиранией Бейна и властью Миркула. Этот мир будет утоплен в крови. Во имя Его. — Горташ слышит эти слова, почти переходящие в крик, и чувствует присутствие чужого бога так ярко, как никогда. Он понимает: он проиграл. Этот мир не будет его. И, что важнее, Соблазн — тоже. — Ты пришел убить меня. — Горташ касается холодного лезвия кончиками пальцев, понимая, что из этого ему не выпутаться. Впервые в жизни он совершенно бессилен. — Да, Энвер Горташ. Я не могу позволить кому-то, кроме Баала, иметь власть надо мн… — осекается он. — Над этим миром. Смириться со смертью не так сложно, понимает Горташ. По крайней мере, он умрет, зная, что Соблазн когда-то любил его. Любил достаточно, чтобы уничтожить. Горташ расслабяется. Откидывает голову назад. Закрывает глаза. На все воля богов — теперь по-настоящему. — Что ж. Убей меня, Темный Соблазн. — улыбается он. — Но обещай, что не посмеешь меня забыть. Соблазн отвечает без заминки, и его голос впервые за вечер звучит так по-родному: — Обещаю. Он давит на кинжал, мгновенно разрезающий податливую плоть, лезвие проходит между ребер, пронзая сердце. Секунда — и слабый вздох Горташа становится последним. Улыбка не пропадает с его лица, все в нем — спокойствие. Он не успел осознать собственной смерти. Соблазн дергает кинжал на себя, и на чужой груди начинает расплываться алое пятно, почти черное в ночном сумраке. Отродье Баала закрывает глаза, складывая ладони к груди. — Во имя Его. Он поднимается с кровати, на которой теперь — лишь пустая оболочка, оставшаяся от человека, что когда-то занимал его глупое сердце. Кинжал летит на пол, когда он покидает покои. Это оружие будет всегда хранить на своем острие эту смерть, а потому — лучше быстрее от него избавиться. Смерть Избранного Бейна, смерть эрцгерцога Врат Балдура, смерть Энвера Горташа. Единственная за всю его долгую жизнь, которой он не хотел.