Горькая сладость

      Сонхва всегда любил сладости. Он мог есть конфеты постоянно, даже не запивая чаем; по всем ящикам его рабочего стола были распиханы плитки разного шоколада, чтобы в любой момент утолить голод сладкоежки. В шкафу дома всегда лежали разные вкусности, начиная шоколадными конфетками и заканчивая разнообразными пирожными со всевозможными начинками. Чай с четырьмя ложками сахара вприкуску с клубничным тортом был его любимым десертом.       Но Сонхва всегда стеснялся своих вкусов. В компании близких друзей он не боялся быть непонятым, но и много позволить себе не мог, даже если душа просила. Малознакомые люди искоса поглядывали на него, когда Сонхва по привычке добавлял в напитки больше сахара и смущался, отшучиваясь. Но был лишь один человек, который принимал Сонхва со всеми его недостатками, в том числе и его любовью к сладкому.       Хонджун любил потакать Сонхва, когда тот хотел очередную шоколадку или дополнительный кусок торта, и более того — даже поощрял. Он охотно отдавал свою порцию Сонхва, невзирая на его протесты, и лишь тепло смотрел на смущённую, но довольную улыбку Сонхва. Хонджун никогда не выходил из дома без конфет — карманы были забиты разными карамельками и драже, чтобы в любой момент вложить что-нибудь из этого в руку Сонхва.       — Не стесняйся и ешь сколько хочешь, — с улыбкой говорил Хонджун, выуживая из кармана очередную конфетку в блестящей упаковке.       — Я так тебя разорю, — бормотал Сонхва, сомневаясь, брать сладость из чужих рук или нет.       — На тебя я готов потратить все свои деньги, — отвечал Хонджун, и Сонхва густо краснел.       Он никогда не чувствовал себя настолько счастливым. С Хонджуном Сонхва чувствовал себя так спокойно, как никогда прежде. Он искренне смеялся при нём, не прикрывая рот рукой, не стеснялся есть огромное количество сладкого, зная, что тот всё равно будет его любить, делился переживаниями и слушал в ответ. Что могло быть лучше? Пожалуй, ничего.       Но его счастье в одночасье разбилось вдребезги.       Прошёл уже год, как Сонхва не ел ничего сладкого. Он больше не мог смотреть на прежде горячо любимые клубничные пирожные, а от привкуса шоколада тут же выворачивало наизнанку. Сонхва не мог больше находиться в собственной квартире, не мог провести там и дня без слёз. Всё вокруг напоминало о нём. Сонхва бесцельно слонялся по улице, стараясь не смотреть на витрины кондитерских, чтобы не вызвать тошноту и не мечтать о том, чего больше не могло быть. Но вечно бродить вне дома он тоже не мог, а по возвращении в квартиру смотрел лишь на картину на стене, не отвлекаясь больше ни на что.       Картину когда-то написал для него Хонджун, и Сонхва повесил её на самое видное место дома, чтобы любоваться ей. Он любил наблюдать за тем, как Хонджун держал кисточку и делал мазки на холсте то тут, то там, оставляя яркие следы. Но и теперь этого он больше не увидит.       Сонхва узнал об аварии, будучи на работе. Внезапный звонок посреди рабочего дня вынудил его сорваться с места и помчаться в больницу. Множественные травмы, несовместимые с жизнью, отняли у него любовь — Хонджуна. Врачи боролись за состояние раненого, но безуспешно. Хонджун не приходил в сознание, с каждым днём теряя оставшиеся крупицы надежды. Сонхва тогда уговорил врачей пустить его в палату, и, сдавшись под давлением, они ему разрешили. Не подавая признаков жизни до этого, Хонджун в последний раз едва заметно сжал руку Сонхва, а затем его сердце сделало последний удар и замерло навсегда.       Сонхва не помнил, сколько слёз он пролил, не помнил, как вернулся в тот день домой и упал, переступив порог. Он крепко прижимал к себе вещи, что ему вернули в больнице. Пальто, пропитанное ароматом знакомого одеколона, его шарф… С горя Сонхва убрал всё подальше в шкаф, спрятав в коробку, но рука не поднялась снять картину.       Сейчас, спустя время, Сонхва решился вновь перебрать вещи Хонджуна, что когда-то запрятал от себя же. Сегодня был год с его смерти, и Сонхва, вернувшись из колумбария, заплаканными глазами разбирал коробку. Он с грустной нежностью провёл пальцем по рамке их совместной фотографии и тяжело вздохнул. Сонхва всё время надеялся, что произошедшее — лишь кошмарный сон, от которого он никак не мог проснуться, но жестокая реальность из раза в раз напоминала ему, что он не прав. Вот и то самое пальто, которое ему вернули в больнице. Кое-где испачканное в уже давно засохшей крови, но Сонхва не чистил его — тут же сложил и больше не видел. Он расправил его и едва сдержал слёзы, что невольно комом подступили к горлу. Рука дёрнулась проверить карманы — видимо, по старой привычке в поисках конфеты. Но вместе со сладостью пальцы наткнулись на сложенный лист. Дрожащей рукой Сонхва развернул бумагу и, едва сдерживая слёзы, принялся жадно читать.       С каждой строчкой всхлипы становились всё чаще, и Сонхва всё той же дрожащей рукой вытирал глаза, чтобы лучше видеть.       «Ты знаешь, как сильно я тебя люблю, и я уже давно подумываю закрепить это.»       Сонхва вскочил на ноги, перечитав строчку ещё раз. Догадка, озарившая разум, резкой болью отозвалась в сердце.       «Письмо — лишь предлог для сюрприза, а я знаю, как ты любишь их. Но если ты нашёл письмо, значит нашёл и подарок. Понравилось?»       Сонхва, отбросив бумагу, принялся проверять карманы пальто. Что-то подсказывало ему, что это именно там. Мог ли он ехать в тот день домой, чтобы сделать Сонхва сюрприз? Теперь он и не узнает правильного ответа, и от этого становилось только больнее. Сердце ныло, грудь щемило, дышать было всё труднее. Слёзы нескончаемым потоком бежали по щекам, но Сонхва дрожащими руками искал дальше.       Бархатная коробочка лежала под завалами фантиков и ещё не съеденных конфет. Сонхва не сдержал отчаянного крика, полного боли. Он не смог открыть её, чтобы взглянуть на то, что лежало в мягких подушечках. Воспоминания о счастливом прошлом занимали всё его сознание, мелькая перед глазами быстро сменяющейся плёнкой. Сонхва прижимал к груди коробочку, захлёбываясь в рыданиях. Он нашарил рукой письмо, что отбросил в сторону, и сквозь слёзы не без труда, но дочитал.       «Примешь ли ты мои чувства? Позволишь стать твоим единственным раз и навсегда?»       Тишину комнаты нарушали лишь рыдания, а в голосе сквозили отчаяние и тоска.