Одиночество на качелях

Не помню, когда впервые увидел ее… С приходом осени я был очень занят. Долгими промозглыми вечерами за окном без умолку трещали дожди — им вторило бесцеремонное дребезжание дрели, прямиком из квартиры этажом ниже (и кто только затевает ремонт в такое мрачное время?). Местная газета требовала от меня репортаж о заполоненной до краев и медленно разрушающейся изнутри сталинке, о допотопной канализации и сорванных трубах, нечистоты которых затопили пустырь около сельской свалки — словом, жизнь продолжала наделять мою жизнь смыслом, который можно было бы выразить в паре слов — «предание огласке». Было ли что-то еще в моей власти?.. Вероятно, да, просто мне хватало и того, к чему я был причастен. Я никогда всерьез не задумывался о мере своей ответственности в тех или иных преступлениях человечества, будь то экологическая катастрофа или массовый геноцид неизвестного народа, пытавшегося сохранить традиции предков под гнетом технократической цивилизации. По этой же причине, полагаю, я не сразу заметил ее. Так нередко бывает, особенно в наш одутловатый, депрессивный и одичавший век, что люди, чьи квартиры и комнатки примыкают друг к другу, не могут, как раньше, ни попросить друг у друга горсть сахара или соли, ни оставить под присмотром соседа собаку, кошку или несчастный полузасохший фикус, подающий признаки жизни только в особенно мокрые дни. Не говоря о фамилиях и именах, мы уже не поражаемся тому, что не знаем лиц друг друга, не захватываем краем глаза мелькнувший во дворе силуэт — потому что нам все равно, каждый занят ровно тем, что ему по милости своей предоставила жизнь, и даже вопрос собственного счастья нечасто становится виновником схода с наезженной колеи и поиска родственной души. Комфорт, только тщедушный и маловосприимчивый комфорт, в чем бы он ни прятался — в суете или круглосуточной потребности изнеженного тела в мягкой постели и горячей пище — только комфорт является критерием удовлетворительной жизни многих моих современников. Как нетрудно догадаться, она была моей соседкой. Вместе с престарелой матерью она занимала крохотную однокомнатную квартирку на первом этаже нашего дома, в то время как я почетно водрузился на чердаке, под крышей. По сути, мое жилище было протяженной полутемной мансардой, два ее тусклых окна прорезывались разве что лунными лучами, так как сторона, на которую они выходили, была солнечной лишь после полудня, когда и в без того сером городе на небо набегали серые тучи. Чтобы достичь первого этажа, мне требовалось преодолеть немного-немало одиннадцать лестничных пролетов, в то время как дверь квартиры моей соседки отделяла от улицы лишь одна череда серых, выстеленных пылью и комками грязи ступенек. Возможно, по этой причине мы сталкивались чрезвычайно редко. От других людей ее отличали неразговорчивость и скрытность. Она никогда не смотрела вам в глаза, даже не пыталась, оттого ли, что в глазах можно было прочесть желания души, оттого ли, что ей было страшно потеряться в самом существе собеседника… Так или иначе, она вечно ходила с опущенной головой, иной раз прижимая подбородок к груди, выпятив позади лопатки, недоразвитые крылья, побуждавшие искать в ней черты неземной расы. У нее был тихий голос, немного осипший и резкий, словно она только недавно избавилась от днями мучившей ее боли в горле, от несносного кашля. Ее волосы хоть и были темными, но по оттенку напоминали выстиранную тряпку, и хотя она была весьма опрятной, ее нельзя было назвать привлекательной. Пожалуй, ей можно было дать не меньше сорока, но и не больше пятидесяти лет. Я помню, что, взглянув как-то в окно, во время работы над корреспонденцией, скопившейся после очередных газетных склок и скандалов, я увидел ее черную мельтешащую фигурку, пересекавшую влажный от дождя двор. На ее голове не было капюшона, и слипшиеся локоны волос напоминали по виду усики-антенки проворного насекомого, таракана, шастающего по дому в поисках завалявшейся сочной крошки. В одной ее руке был белый пакет-майка, сквозь который проглядывали пластиковые бутылочки и желтовато-красные бумажные пакетики наверняка с мукой, сахаром или творогом, то, что обычно покупают своим престарелым матерям заботливые дочери. Отметив ее ловкость под быстро зарядившим дождем, я улыбнулся и вернулся к работе. У меня даже не мелькнула мысль попробовать сбежать вниз и задержать ее в подъезде. Я не был влюблен в нее, о таких чувствах не могло быть и речи после года вынужденного одиночества и полного погружения в рабочий график. Я был моложе ее и не представлял наше общение ни в какой иной парадигме, кроме как в рамках профессионального любопытства. В какой-то момент я ощутил сильное желание заговорить с ней, но мне не было до конца понятно, на чем основано это желание. Хотелось ли мне помочь ей? Поучаствовать в ее жизни? Я не представлял себе, чем обернется мое предложение помощи. И все-таки со временем я стал все чаще замечать в ее лице признаки уныния и даже депрессии. Она никогда не улыбалась, боюсь, она даже забыла, что значит радоваться. Когда человек не способен ценить даже очень простые вещи, вроде пищи или доступа к чистой воде, он теряет что-то очень важное. Хотя я не мог утверждать, что я был счастливым человеком, я не был пессимистом. Мне хотелось жить — хотя жизнь не была так уж радушна ко мне и моим близким людям. Когда работа была закончена, я нередко выходил на прогулку и заглядывал в разные почтовые отделения, чтобы приобрести марки для своей скромной коллекции. Если у меня не было настроения прогуливаться среди дня, я блуждал ночью, порой принимая деревья за одиноко стоящих людей, а проносимые ветром пакеты — за прохожих кошек и собак, словом, мне никогда не было скучно наедине с собой. В некоторых книгах я находил отголоски своих чувств и исканий — это были холодные и слегка отстраненные романы скандинавских писателей, психологичные японские новеллы, утонченная китайская поэзия и дневниковые записи известных личностей, зафиксированные, впрочем, в пору, когда этим неограненным алмазам было еще далеко до славы и признания. Однажды, когда я читал, что-то совлекло меня с дивана, и я, наскоро накинув на плечи ветровку и прихватив с собой зонт, бросился на улицу. Дом полнился октябрьской меланхолией: от страшной сырости, потухших лампочек и сломанных почтовых ящиков до полустершихся цифр на дверях и запаха плесени, все в воздухе говорило о времени, но не в его вечном аспекте, а о том времени, что заставляет ласковое тело новорожденного скукожиться и сморщиться в неподвижное тело старика. Нехотя накрапывал дождь, но зонт мне не понадобился; я прошелся вдоль аллеи, по которой шествовали с работы закутанные в пальто женщины и мужчины, бежали из школы дети, освободившиеся от учебы, элективов, клубов и кружков. У распростертого казненным великаном дуба горела вывеска старой кофейни. Захватив чашку горького американо с нелепым продолговатым пакетиком сахара, я снова оказался на улице, но небо уже потемнело, не так четко были видны лица и жесты, не так были различимы разговоры перебрасывающихся словами школьников. Мне пришлось отправиться домой, и там-то, в дверях, я и столкнулся с ней, буквально налетел на нее, скрываясь от усиливающегося дождя и едва удерживая в дрожащих пальцах прогретый бумажный стаканчик. Она посмотрела на меня как на дурака. Нет, она не осмелилась встретиться со мной взглядом, ее взгляд по-прежнему избегал глаз собеседника, он был рассредоточен, неконкретен, пространен. Ему нравилось не соблюдать границы тела: отмечая краешек носа и изгиб губ, уплывать за светом лампочки, парящим над сырой и душной лестничной площадкой. Он, казалось, получал удовольствие, будучи свободно колеблющимся, маячащим по пространству напротив, словно там и нет никого и ничего определенного, словно там одна пустота или нечто неосязаемое, сгусток эфира или бесплотной потусторонней материи. Вероятно, поэтому, отшатнувшись друг от друга, мы невольно задержались в подобии бездействия и наблюдения. И это дало мне шанс наконец заговорить с ней. Я сказал: — Можно я унесу все ваши печали? И тогда точно стал дураком в ее глазах. Ее взгляд застыл. Она мотнула головой, что, однако, не было похоже на ответ на мой вопрос, и, поднявшись, зашагала к двери. — Можно я заберу ваши печали? — повторил я. Она достала связку ключей и, порывшись в них, выбрала нужный. Я ощутил приступ нетерпения. — Вы не отвечаете. Мои слова не вызвали у нее никакой реакции. Приподняв пакет с пола, она открыла дверь и зашла внутрь. В коридоре ее квартиры было темно, но уютно. Я услышал, как звонко мяукнула кошка. Вихрастый полосатый хвост скользнул по ее левой ноге. Должно быть, она приняла меня либо за сумасшедшего, либо за поэта, хотя велика ли разница?.. Кто еще может жить на чердаке? Я ожидал, что она закроет дверь прямо перед моим носом. Налетев на нее, я упал на колено; к счастью, кофе, встретив преграду в виде пластиковой крышки, не пролился и остался нетронутым. Теперь же я стоял перед ее дверью с опущенными руками, чувствуя, как с зонта капля за каплей стекает дождевая вода. — Зачем спрашивать? Если вы можете это сделать, просто сделайте. Сказав это, она все-таки захлопнула дверь. Я усмехнулся, но остался доволен. Что-то несравненно лучше, чем совсем ничего. Преодолевая телесную тяжесть, я добрался до мансарды и, раздевшись, забрался под одеяло. Остывший кофе был невкусным даже с добавлением сахара прямиком из самолетного завтрака. В другой раз я нарочно пришел к ней, когда она была дома. Она пустила меня так, как пускают непрошенного, но необходимого гостя, кого-то вроде участкового, сотрудника газовой службы или человека, проводящего перепись населения. Коробка шоколадных конфет вызвала на ее лице подлинное изумление. Так смотрят на цветочные букеты женщины, которым никогда не дарили цветов. И хотя она приняла мой подарок, она не раскрыла его упаковку и, угощая меня чаем, вела себя крайне осторожно, вероятно, тайно желая как можно скорее выпроводить меня. Заглянув в зал, пока она была в ванной комнате, я увидел ее мать. Это была молчаливая пожилая женщина с приятной внешностью. Должно быть, она плохо слышала и поэтому не заметила присутствия в квартире постороннего человека. На ее коленях лежал журнал с сероватой легко рвущейся бумагой. Изредка поправляя очки, слезающие на переносицу, ее мать с интересом разгадывала кроссворд и что-то тихонько бормотала себе под нос. Ее квартира была очень скромно обустроена, и все-таки я нашел в ее атмосфере нечто занимательное. Уголок, в котором сидела ее мать, был обставлен множеством вещей, от растений в нарядных кашпо на подоконнике и советских статуэток зайцев и медведей в старой деревянной горке до массивного стола, на котором под стеклом виднелись коричневато-белые фотографии с выразительными серьезными лицами. После темного коридора полупустая светлая кухня с широким окном, выходящим на детскую площадку, производила отрезвляющее впечатление. Здесь не было ничего лишнего. Чистый, без единой крошки стол, покрытый мелкими трещинками от рубки острым ножом. Кухонный гарнитур, все полки которого заполнены баночками, коробочками и бутылочками с наименованиями, написанными безукоризненным почерком. Сверкающие бока чайника из нержавеющей стали. Кружки без чайных и кофейных пятен и разводов. Она была богиней чистоплотности и порядка, в то время как ее матери было разрешено жить в собственном мире, со своими правилами и законами. Едва прикоснувшись к чаю, я задал ей вопрос, связанный с моей профессиональной деятельностью. Это было деловое предложение, интервью или беседа. Я писал о таких людях, как вы, сказал я. И понял, что вымолвил что-то непоправимое. Угрюмость, засевшая в складках ее щек, стала еще более тяжеловесной и невыносимой. Я не хочу быть микроорганизмом, который разглядывают под микроскопом, или экспонатом краеведческого музея, ответила она. И ее слова показались мне резонными. Я понял, что, не желая этого, я оскорбил ее. Холодный чай был странно обжигающим и горьким. Невольно я вспомнил о своей коллекции марок, ютившейся в фотоальбоме в верхнем ящике моего письменного стола, и мысленно прошелся по близлежащим почтовым пунктам. Я был рад, что она отказалась от моего предложения. Я был самоуверенным грубияном. Ей не следовало верить мне просто, потому что я имел немалый опыт пересечения с людьми по службе. Чуть погодя, я осознал, что допустил не одну ошибку при общении с ней. Например, я не попросил прощения за то, что столкнулся с ней в тот, первый раз. Кроме того, я так и не узнал ее имя. Отдалившись от людей, я разучился быть вежливым и тактичным. Разумеется, это не могло так просто сойти мне с рук. Минуло несколько недель, прежде чем мы увиделись снова. Пришла зима. Ступеньки, ведущие в подъезд, покрылись неприятной ледяной коркой. Она поскользнулась и подвернула ногу. В тот момент я возвращался из редакции. Если бы я никогда ни во что не верил, я бы сказал, что это было глупое совпадение. Но если честно, это было похоже на благословение. Возможность познакомиться заново. В медпункте ей сделали рентген, и стало ясно, что ее нога пострадала несильно, в кости образовалась лишь небольшая трещина. Я узнал ее имя, когда она представлялась на стойке регистрации. Ее звали Юнна — точно так же, как любимую поэтессу моего детства Юнну Мориц. Позднее, когда мы возвращались домой вместе, я извинился перед ней за множество своих оплошностей, на что она ответила снисходительной улыбкой. Она предложила мне выпить чаю в знак признательности за мою помощь. В это время, когда солнце давно зашло и в свете шарообразных фонарей нарочито блестели заиндевевшие лохмотья сухих листьев, ее мать уже была в постели, но настольная лампа горела по-прежнему ярко. — Она ждала вас? Может, мне уйти? — робко спросил я. Юнна помотала головой, явно отказываясь меня отпускать. Я прошел на кухню. Струя пара над чайником приняла форму разреженного облака. Поставив передо мной кружку с кипятком, чайные пакетики и сахарницу, она заговорила: — Что вы хотели знать? — Вы хотите дать мне интервью? — Не для газеты. Лично для вас. Я смутился. Краска от чайных листьев медленно расползалась по дну кружки подобно спруту. Мне не верилось, что она может говорить со мной так свободно, бесстрашно. Я всегда полагал, что она несильна в выстраивании коммуникаций. В ее облике и привычке прятать глаза было что-то от социофоба. Такой человек не рвется делиться всем, что накопилось у него на душе. — То, что я тогда сказал… Про печали. Когда так говорят, кажется, что это действительно происходит. Забери — и они уносятся. Отпускаю — и они уходят. — Вы психолог? — спросила Юнна, присаживаясь напротив меня. — Не совсем, — улыбнулся я. — Мне не чужды человеческие беды. Но я держусь от них чуть поодаль, на расстоянии. — Тогда вам нравится наблюдать? — Может быть… Кажется, мое согласие не расстроило ее. Скорее всего, она тоже была наблюдателем. Я не был уверен, что эта позиция была занята ею осознанно и добровольно. Даже когда Юнна старалась вести себя доброжелательно и искренне отвечать на мои вопросы, казалось, ласковое и сострадательное обращение давалось ей с немалым трудом. Меня не покидало ощущение, что однажды — а, быть может, и не раз — ей довелось обжечься, и поэтому она предпочла скрыться в коконе из хмурости и недоступности, прежде чем кто-либо еще не покусился на ее личное пространство. — Почему вы заинтересовались мной? — спросила она, оправляя на ноге развязавшийся бинт. Странно, однако на этот раз во мне не было ни следа напористости. Я был готов скорее уйти, чем вовлечь ее в откровенную беседу. — Мне показалось, что вам плохо. Что вы очень одиноки. — Не скажу, что это такая уж неправда, — махнула она рукой. — Даже несмотря на то, что у меня есть за кем ухаживать. — Увы, факт нахождения рядом живого существа не гарантирует нам спасение от такой напасти, как одиночество. — Верно. Но иногда я думаю: а стоит ли его бояться? Или подчиняться ему? Разве я не могу быть счастливой даже в одиночестве? — Если можете, тогда что вам мешает? — Все-таки страх. И, наверное, слабость. Чуть помолчав, я спросил Юнну, был ли у нее когда-нибудь любимый человек, была ли она замужем. Она не сочла мой вопрос непристойным. Этот разговор был начат ею — и я ожидал, что она будет более честной и открытой, чем прежде. Так и случилось. Юнна рассказала, что, окончив университет и устроившись на работу, почти сразу встретила будущего супруга. Он был офицером. Из толпы других молодых людей он особенно выделялся тонкой, но не жеманной красотой и элегантностью манер. У него был весьма высокий рост, так что его вытянутая вверх фигура с выправленными вдоль тела руками и пальцами, выстроившимися строго по форме ромба, была похожа на острие стрелы. В этом была сущность его характера. Он был целеустремленным, упорным и мужественным. Он не любил непредсказуемость. Ситуации, выходившие из-под контроля, вызывали у него смесь отвращения и гнева. Он был способен проявить дерзость, но только в направлении своей цели. Иерархия, субординация, систематичность были для него неприкосновенными и неизменными категориями. Юнна была убеждена, что нечто из этого передалось ей от супруга. Например, прагматичность, перфекционизм и педантичность. С другой стороны, продолжала она, эти качества наблюдались у нее еще с детства. Играм с детьми она предпочитала размеренное и даже скучное собирание конструктора или мозаики. К тому же ей всегда нравилось исправлять ошибки. Находясь в вечном процессе корректировки себя и своей деятельности, она чувствовала, как становится все более и более совершенной и, наверное, достойной своего мужа. Очень долгое время они пытались завести ребенка, пока, посетив специалиста и пройдя некоторые процедуры, Юнна не узнала, что не может иметь детей. Офицер не пролил ни одной слезы, впрочем, и до этого он был весьма скуп на чувства и слова. Он почти никогда не признавался ей в любви. И получив известие о ее состоянии, он остался более чем отчужден и равнодушен. Собрав свои вещи, он выехал из их общей квартиры. Месяцем позже их брак был аннулирован. Встречаясь с другими мужчинами, Юнна сразу говорила о невозможности иметь детей. Серьезность ее намерений и одновременно неисправимость состояния ставили ее спутников в неловкое положение. Не находя достаточно сил и, вероятно, желания, чтобы быть рядом с ней, они уходили, не оставляя после себя ничего, кроме смирения. И даже их имена уже порядком истерлись из ее памяти. Уже несколько лет Юнна не принимала попыток снова найти кого-либо. Она работала в музее изобразительных искусств, будучи одновременно смотрителем, научным сотрудником и организатором ряда выставок. Ее мать, ослабев от болезни суставов, переехала из старого семейного поместья в ее квартиру. Хотя Юнна рано освобождалась от работы, ее вечера были заняты главным образом уходом за матерью и чтением русской классической литературы. Досуг в выходные также не отличался разнообразием. Изредка она выбиралась в городской парк и, найдя уединенное место, наблюдала за птицами или собирала букет листьев, украдкой поглядывая на прогуливающихся с колясками молодых матерей. Юнна страдала от одиночества, но пребывание в нем было для нее привычно. Она не знала, как незаметно оно отравляло ее восприятие, ее взаимодействие с миром. Почему-то связь между одиночеством и печалью, постепенно превращающейся в депрессию, была недоступна ее пониманию. Печаль, ей казалось, была следствием не одиночества, но настойчивого вторжения людей в ее жизнь. Следуя этой логике, я должен был наречь себя скорее врагом Юнны, чем ее другом. — И вы не хотите ни с кем общаться? — спросил я. Собрав наши кружки и поставив их в мойку, она ответила: — Я думаю, это не имеет смысла. О чем говорить? О погоде или новостях? Если о чем-то более интимном и важном мы говорить не решаемся… — Разве сейчас вы не делитесь со мной чем-то важным? — удивился я. — Это исключение, — ее голос едва прорывался сквозь шипение водной струи. Казалось, мытье посуды расслабляло ее. — Может быть, есть кто-то еще, с кем вы можете говорить откровенно? С кем это было бы удобно… — Такой человек был, — оборвала Юнна мою речь. — Но мы очень давно не общались друг с другом. По крайней мере, вживую. Вечер не спешил заканчиваться, и так, слово за слово, она рассказала об этом человеке. Это была ее подруга детства. Ее звали Лидия. Они познакомились в начальной школе и с тех пор были неразлучны. Вместе поступили в колледж, вместе окончили институт, получив смежные специальности. Лидия была смешливой, легкомысленной и очень активной женщиной. Во времена учебы ее интересовали не столько занятия и практика, сколько разнообразные университетские мероприятия: концерты, мастер-классы, ярмарки, конкурсы талантов и красоты. Она была одной из самых заметных студенток своего курса. Может быть, поэтому в последние годы обучения Лидия сблизилась с одним из преподавателей, холостым мужчиной на десять лет старше ее. Направлением его деятельности являлась философия, что само по себе считалось признаком основательности и стабильности. Такие отношения не предвещали ни ярких скандалов, ни чувственности, ни обличений в обмане и неверности. И хотя Лидия сама сделала предложение немногословному, тихому профессору, их брак, безусловно, был счастливым. Выйдя замуж, подруга детства уехала на Север. Там, среди пронизывающих ветров и нетающих снегов, жили родственники профессора, его мать, тетя и взрослые сестры. Лидию охотно приняли в семью. Вскоре она родила дочь. Препоручив двухлетнюю девочку бабушкам, женщина вернулась к библиотечному делу. Все это время подруги поддерживали связь с помощью писем. Помимо открыток на дни рождения, Новый год, Рождество и Пасху, они отправляли друг другу душевные неизбитые послания с кратким пересказом будней и с куда более подробным описанием самых разных чувств, от любви и заступничества до тоски и незащищенности, и упоминанием средств их исцеления. К своим письмам Лидия нередко прикладывала образок святого, письма Юнны обычно сопровождались высушенными листьями лаванды и чабреца. Однако с последнего письма Лидии прошел год. Удивительно, но Юнне не был известен ни номер телефона подруги, ни адрес ее электронной почты. Слушая рассказ женщины, я настойчиво ловил себя на ощущении удаленности во времени. Эти люди ничего не знали о современных технологиях, более того, они были им безразличны. Они жили по старинке, по заведенной издавна традиции. И хотя это мешало им быть всегда на связи друг с другом, их слова, пережидавшие сутки, недели, а то и месяцы, прежде чем дойти до адресата, были бесценны. Их дружба, настоящая честная дружба, без зависти, конкуренции и потребности быть на шаг впереди, была редким проявлением человечности. Мне не хотелось признавать это, но и такая дружба постепенно становилась своеобразным пережитком прошлого. За окном зачастил снег. Хрупкий, мгновенно растворяющийся, мелкий снег… Мне пора было уходить, но на пару мгновений Юнна задержала меня. Взяла за руку, отвела в зал, где открыла створки книжного шкафа, достала из «Идиота» Достоевского потрепанный ворсистый конверт, должно быть, перечитанный не дважды и не трижды, и вложила его мне в ладонь. Я не осмелился прочитать слова, начерканные аккуратным школьным почерком с буквой «А» в виде елочки и «Р» со шляпкой шампиньона. Но когда Юнна ненадолго отошла на кухню, я украдкой выписал имя и адрес ее подруги детства. Позже я пожелал женщине спокойной ночи и поднялся к себе. Несколько недель Юнна сидела дома и лечила ногу. Ей пришлось взять непредвиденный больничный, и хотя многие из ее коллег высказывали ей свои наилучшие пожелания, никто из них так и не решился проведать женщину. Должно быть, между ними никогда не было особенно теплого дружеского общения, и мне не стоило беспокоиться по этому поводу. Однако, выслушав историю Юнны и оставшись под впечатлением от ее судьбы и ее одиночества, я не мог оставаться в стороне. По мере свободного времени и возможностей я навещал женщину и ее мать. Меня успокаивало осознание того, что их связывали отношения взаимной выручки и поддержки. Попав в непростую ситуацию, Юнна оказалась практически неспособной выполнять множество хозяйственных обязанностей, требующих выхода из дома. Однако мать не обрушилась на дочь с обвинениями в бесполезности. Обязанности по закупке продуктов, бытовой химии и лекарств добровольно легли на мои плечи, и в обмен на эту мелочь две женщины, мать и дочь, по вечерам встречали меня вкусным ужином и чаепитием за прочтением старого русского романа. Я был благодарен им за теплоту, с которой они принимали меня в свое общество, за открытость, с которой они делились со мной своими радостями и смутами. Вопреки тому, что именно они считали себя обязанными мне, все-таки я нарек свою долю незаслуженным удовольствием, как если бы подлинного чужака и отщепенца закинуло на отдаленный остров, где его отыскали бы и приютили у себя сердобольные вдовы рыбаков. После новогодних праздников, которые я также встретил в неожиданно уютной женской компании, впервые за полтора года я попросил об отпуске, и мой начальник, удивившись, быстро дал добро на мою просьбу. Я помнил его увещевания осенью прошлого года, когда он буквально телом заслонил мне проход к моему рабочему месту. Люди не знают, как пережить трагедию, но, однажды сталкиваясь с разрушением или наблюдая за взрывом поблизости, они полагают, что жизнь не может продолжать идти своим чередом. Они видят нейтрализацию трагедии в бездействии, безмыслии и бесчувствии, в то время как на самом деле мрак и тишина — лучшие условия для появления призраков. Поэтому я не поддался уговорам и вернулся к работе. Я не нуждался в отдыхе так долго, что и спустя немалый срок полагал это за пустую трату времени. Но мне нужно было ехать. Если не ради себя, то ради других. Я никогда не был в этом городе. Для меня не было ничего привлекательного в промышленных центрах, где свинцовые, депрессивно вздыхающие небеса исколоты бесчисленными заводскими башнями и трубами, где черная как ночь земля изрыта котлованами и туннелями в поисках сокровищ, которые в конечном счете не достанутся никому. Раньше, когда наступала пора отдыха, я, как и многие мои коллеги и друзья, отправлялся к морю. Моя кожа жадно впитывала солнечные лучи, мои истосковавшиеся по теплу руки без конца перебирали терпкий горячий песок. Не знаю, были ли эти путешествия действительными желаниями моего сердца или же, скорее, это было нечто сродни следованию общепринятым стандартам? Но я до сих пор помню улыбку той, которая прогоняла мое одиночество, хоть и совсем позабыл сам, что такое улыбаться от счастья… Почему люди едут в далекие холодные города? Что они находят посреди льдов и снегов? О чем мечтают, ловя на своих щеках обжигающее дыхание северного ветра? Гуляя по улицам и аллеям моего пункта назначения, я не переставал задаваться этими романтическими и в то же время обыденными вопросами. До этого момента я ничего не знал об этом городе, кроме его названия. При усилии я мог отыскать нечто очаровательное в старинных деревянных строениях с треснутыми изразцами, укрывшихся в не тронутых цивилизацией улочках, в строгих памятниках людям былой эпохи, в домах со ступенчатыми рустами и округлыми пилястрами, в которых некогда рождались, воспитывались и творили великие писатели, художники и критики… Однако веяние истории не могло заткнуть душевную пустоту, напротив, под гнетом оголенного неба, особенно в полярные ночи, она зияла, как никогда, широко и ярко. Здесь, на подступах к самому царству смерти, ты был вынужден отказаться от всего, отринуть все страхи, ограничения и советы, иначе независимо от времени суток тьма становилась твоим вечным компаньоном. Слиться с пустотой… В этом было что-то безумное. Должно быть, если бы я приехал в этот город двумя годами ранее, я ничего бы не понял. Наспех собрав вещи, я покинул бы свое пристанище уже на второй день. Не успев ничего до конца прочувствовать и осмыслить. Но теперь, будучи наедине с собой, я был готов. Мне не хотелось спрятаться. Я даже дал городу второй шанс. Я не был намерен на этом остановиться. Можно было дождаться и третьей, и четвертой попытки… Я не торопился. Однако город услышал меня. И тогда я, кажется, осознал еще одну причину, по которой иными, не такими, как большинство, был столь любим Север… Как если бы кто-то разлил перламутровую краску на небесную твердь… Я видел, как мужчины и женщины, вероятно, прожившие в этом месте не один десяток лет, прилеплялись к окнам, оборачивались и поднимали головы. Я видел, как игравшие друг с другом дети вдруг замедлялись и останавливались. Неужели они не привыкли? Но нет, наверное, сила северного сияния была неисчерпаема. Встреча с ним всегда была одновременно первой и последней. Я никого не знал в этом городе. Мне нужно было заскочить лишь по одному адресу, и я оттягивал это событие как можно дальше, как можно позже, чтобы раз и навсегда отождествиться с каленым ветром, зыбью, окутавшей угрюмое заполярное море. Когда половина отпуска осталась позади, я заглянул к человеку, ради которого, казалось, и предпринял всю эту поездку. У меня не было совершенно никакой уверенности в том, что он примет меня, что ему будет хоть сколько-нибудь любопытно мое послание, однако все сложилось наилучшим образом. Через несколько дней мой поезд отбывал с платформы №3 — и этот человек ехал вместе со мной. Глядя на пустующие перроны, проплывающие мимо деревеньки и поселки, я все равно невольно обращался к моей спутнице — с немым вопросом или жаждой дознания. Как же так? Что нам делать, когда выстроенные нами образы и ожидания нисколько не совпадают с действительностью? Что нам делать, когда мы едем к одним людям, а в итоге приезжаем к другим? Но ведь мы никогда не можем знать точно, что те, первые, будут рады нам точно так же, как и вторые, и то же справедливо и для обратной ситуации. Она сидела напротив меня с носовым платком на коленях, в очках с просвечивающей голубоватой оправой — словно учительница из сельской школы, впервые выбравшаяся в город. Казалось, от прежней, возможно, напускной веселости и беспечности не осталось и следа. Практически любые мои предложения она встречала вежливым отказом. Не дожидаясь ночи, я занял верхнюю полку. Позднее, отпив несколько глотков кипятка, она устроилась внизу. На другой стороне нашего плацкартного купе расположилась женщина с сыном-подростком. Этой ночью мне не спалось. И хотя перед глазами больше не было лица моей спутницы, я не мог избавиться от навязчивой идеи, что она и Юнна похожи как две капли воды, близнецы, разделенные волею судьбы. Мне была понятна взаимная симпатия людей с общими характерами, взглядами и привычками (хотя что может быть скучнее предсказуемости?), но что в таком случае связывает две противоположности? Было впору предположить, что за разрядом отторжения прячется нечто, что неизменно притягивает их друг к другу. Таким образом, даже самые чужие друг другу люди на самом деле не так уж далеки друг от друга. Хотя моя спутница не принимала моей помощи, она была весьма добра ко мне. Ей были ни к чему мои бумажные салфетки, взамен она, однако, протягивала мне сверток с домашним печеньем, и я почему-то не чурался попробовать его. Когда я проснулся, выяснилось, что мой чай уже ждал меня на столике. Позавтракав до моего пробуждения, она любезно заняла уголок своего спального места, чтобы не мешать мне наслаждаться видом, открывающимся из окна поезда. Поля, укрытые снегом, черная полоса деревьев вдоль железнодорожной насыпи и небо, серо-белое небо, бесчувственное, апатичное и равнодушное… Ненароком я поймал себя на мысли: а чем я займусь по приезде? Впереди — последняя неделя отпуска. Взыграл автоматизм, и я воскресил в своей памяти альбом с марками. Сходить в другое отделение почты, в центре города или на противоположной окраине? Отыскать новую марку, непохожую на прежние? Стыдно признаться, этим вопросом я отягощал даже моего старого друга, нередко бывающего за границей. Не признавая мою навязчивость, он продолжал присылать мне ворох диковинных находок из Германии, Англии, Норвегии, Финляндии и даже Колумбии и Австралии. Его посылки вызывали у меня нечто сродни эйфории. Почему-то это было важно… Но теперь, представив себя идущим на почту, я почувствовал какую-то несообразность и бессмысленность предпринимаемого мной из недели в неделю действа. Что-то произошло, пока я был в северном городе. Хотя более вероятно, что это что-то произошло уже тогда, когда я решил познакомиться с Юнной. Она была счастлива увидеть подругу детства. Да, моей спутницей была Лидия. И вопреки тому, что я никогда ранее не видел ее, по рассказам Юнны я мог догадаться, как сильно изменилась не только ее внешность, но и ее характер. Лидия была другой. Куда-то испарилась ее семья, ее оптимистичная трепетная натура. Теперь с Юной ее объединяло гораздо больше, чем подруги могли себе представить. — Я и не думала, что она когда-нибудь осмелится сделать это, — прошептала Юнна. Мы стояли в коридоре, пока Лидия распаковывала свои вещи в зале. Постеснявшись тесноты однокомнатной квартиры, женщина, похожая на учительницу начальных классов, хотела было воротиться домой, на бесприютный и неприглядный Север, но Юнна спешно утихомирила подругу, пообещав, что всем хватит места, даже если кому-то придется расстелить матрас на маленькой кухне. — Она не хотела ехать, — пожал я плечами. — Я так и думала… Значит, это было обременительно для вас? — Что вы? На самом деле это было из-за денег. Она боялась, что у нее не хватит средств, но я пообещал оплатить поездку за счет редакции взамен на вашу трогательную историю воссоединения. — Это очень мило с вашей стороны. Я и не знаю, как отблагодарить вас… — замялась Юнна. — Если бы я только могла сделать для вас что-то подобное. Кого-нибудь найти, связаться с тем, в ком вы нуждаетесь… — Не думаю, что это так уж необходимо. Я потерял жену почти два года назад. Мне хорошо известно, что я не смогу вернуть ее. Не остается ничего, кроме примирения с этой мыслью. — Вы правы, — сочувственно откликнулась Юнна. — Но, знаете, когда умер мой папа, я подумала: что если люди уходят для того, чтобы в нашу жизнь пришли другие люди? Или другие занятия, идеи, другие ценности? Может быть, это странно, но, кажется, умершие творят благо. Мы злимся на них за то, что произошло с ними, но они не хотят нам зла. — Я никогда не злился на нее, но злился на себя. За свою беспомощность. — Я очень сочувствую вам. Но вы не беспомощный. И не слабый. Помнить об ушедших и продолжать жить — для этого требуется сила. — Я слышал, что муж Лидии умер в прошлом году. — Да. Из-за этого она как будто потеряла связь с реальностью… Ее дочь уехала учиться в другой город. Лидия осталась одна. От этого никто не защищен. И все, что нам остается — быть добрыми друг к другу. Впервые за все время нашего знакомства она посмотрела мне в глаза, и я увидел, что они разного цвета. Один — зеленоватого оттенка, хризолит, другой — ближе к карему, яшма с водорослевыми вкраплениями. — Надеюсь, Лидия задержится у вас, — сказал я вместо добрых пожеланий. На ее губах промелькнула полуулыбка. — Не забывайте нас проведывать. Пожалуйста. Я кивнул. Было не очень поздно. Можно было прогуляться или сходить в кафе… Когда мне было нечего делать, порой я заскакивал в галерею, где устраивались выставки местных художников, и в кафешку поблизости, где готовили неплохой кофе и пекли вполне съедобные круассаны. На этот раз, однако, ноги понесли меня наверх. Я захотел остаться дома. Ложь о деньгах звучала очень убедительно. Редакция моей газеты очень редко выплачивала гонорары участникам интервью или репортажей. Это были мои личные сбережения, вернее, мои и Лизы. Но они были не нужны мне. Когда Лиза заболела, немаленькая сумма ушла на то, чтобы поддержать и без того плачевное состояние ее организма. Рак быстро сжирал ее грудь. Мы хотели детей, но теперь упоминания о них вызывали разочарование и раздражение. Прежде чем моя жена окончательно бросила лечение, мы съездили к ее родителям в Приморье. Большая часть денег, отложенных на счастливое будущее, осталась нетронутой, потому что это будущее так и не наступило. Мы поздно осознали, что нужно жить настоящим. Банально, но когда это бьет тебя наотмашь, без предупреждения, ты понимаешь, до какой степени ты был глуп, что мнил себя столь просвещенным и мудрым. После смерти Лизы психолог посоветовал мне завести хобби. Научиться рисовать или освоить работу на гончарном круге. Сходить на занятие по вокалу или написать поэму. Я выбрал филателию, потому что она не требовала от меня больших усилий и в то же время позволяла отвлечься. Марки из-за рубежа предоставляли мне право думать, что я бываю где-то еще, кроме моей унылой мансарды или рабочего места — или давали шанс побывать где-то в обозримом будущем. Это были своеобразные путешествия. Увидеть Бранденбургские ворота или Эйфелеву башню расчерченными на клочке бумаги цветными типографскими красками вместо того, чтобы побывать рядом с ними вживую… В этом есть что-то от эскапизма. Но это было всего лишь завесой… Оправданием беспомощности, нежелания решать и нести ответственность. Бесполезные марки заняли весь фотоальбом, спрятанный от чужих глаз в верхнем ящике письменного стола, но они еще могли принести пользу, наклей я их на письма и разошли своим родственникам, старым друзьям и знакомым. Пожалуй, они бы удивились моей выходке, но нисколько бы не расстроились. Напротив, думаю, мое письмо вызвало бы у кого-нибудь улыбку… Ах да! Теперь, когда я приблизился к окну моей комнаты, я вспомнил, когда впервые заметил Юнну. Стоял сентябрьский вечер. Оранжевые всполохи солнца бродили по двору неприкаянной сворой собак. Я взглянул вниз и увидел на качелях женщину. Отталкиваясь ногами от земли, она воспаряла так высоко, что касалась подошвами самого неба… Рядом, у металлических столбов, приютились пакеты с продуктами. Детей почти не было, а как стал накрапывать дождь, их мелкие остатки стремительно распределились по подъездам. «Дурная осень», — прошептал я, потому что с наступлением холодов никогда не чувствовал себя комфортно. Дождь нарастал, не обращая внимания на недовольство и жалобы. А она продолжала раскачиваться, хоть и была совсем одна на детской площадке. И странная, почти детская улыбка не сходила с ее лица.