Солнце светит чернотой

       Алина никогда не рассказывала, что у них с Малом одни шрамы на двоих, — да и зачем, спрашивалось? Кому то надо? — наспех и так небрежно вшитые рукой святых неровными багровыми нитями.        Уже в девять она знала, что это, знала о родственных душах, знала, что новый рубец на теле принадлежал не ей вовсе, а в одиннадцать уже вычислила, из-за кого борозда ран испещряла ей вечно скрытые за мятой одеждой запястья. Мал не догадывался, а Алина и не рассказывала, потому что он скорее улыбнётся на это и скажет, что она его друг и прочее-прочее, а ей захочется либо ударить его, либо забиться в угол и пореветь от души маленькой девочкой.        Взрослой Санкте Алине пришлось дважды попрощаться с Малом. Во второй раз едва ли не навсегда, потому что он выбрал выглядывать из строя и искать её взглядом, пускай и негоже простому корсару так засматриваться на свою королеву, чем стоять рядом с ней.        Её с Николаем коронация началась меньше, чем через час после ухода Мала.        За это время она получила порядком шесть новых шрамов. Один из них, будто жизнь бойко и люто глумилась над её судьбой, отчетливо окольцовывал безымянный палец, на котором полагалось носить тяжким бременем кольцо Ланцовых.        «Да что он там вытворяет?»        Порой Алина думала, что стоило махнуть на чужую строптивость и кем-то надиктованные смрадные истины о правильности и неправильности их выборов.        Ей стоило сесть на корабль.        Ей надо было уплыть с Толей и Тамарой (они, так или иначе, свободны от всего, всех тягот жизни, им все дороги открыты, будь то Шухан или Фьерда, и потому Алина завидовала им белой завистью). Ей надо было уплыть с Инеж (в конце концов, Вороны тоже чувствовали себя так, будто в полете они разбились и окончили всё громоподобно-смертельным падением, так что Алина была бы не одна с этой ношей).        Ей надо было уплыть с Малом.        Стать такой же упрямой, как и в тот день, когда она тайком пробралась на скиф ради него, когда она вознамерилась пересечь Тенистый Каньон вместе с ним.        — Славься, korol rezni! Славься, Sankta Alina!        Ей даровали почёт и славу, пока новые шрамы чертили кожу.        Алина думала, что лучше бы Дарклинг безбожно являлся к ней страшнейшей фантасмагорией по ночам, лучше бы он горячо и клятвенно шептал ей в замогильную глушь потусторонним фальцетом, в какую геенну огненную превратит её существование, чем этот бестолковый сумбур.        — Славьтесь, правители Равки!        В исполинской и родной Равке ей измученно улыбалась Женя, её сдержанно приветствовала Зоя и горделиво, хоть и едва влюблённо, Николай звал своей королевой.        В сиротливой Равке Алина оставалась один на один со своими шрамами.        В ставшей чужой Равке, без Мала, без безродного прошлого, Алине до скрежета одиноко.