Dire.

Поль Верлен за свою жизнь видел многое. Прекрасное, ужасное, симпатичное, не очень. Страдания, жизнь, смерть, вокруг него всегда менялись события, которым никогда не было ни конца, ни края, которые заполняли время, дни, недели и года, вымешивая личность синтетического человека в нечто, что кто то назвал бы характером. Артур называл это приятной погрешностью. Почему то, Эта формулировка кольнула под рёбрами ядовитой иглой, заставляя скукожиться между органами недоверчивой змеёй, ожидающей удара лопатой по голове. Слишком неприятно. Слишком непривычно и по-хорошему, Полю должно быть всё равно, кто и о чем думает о нём самом. Но это же Артур. Человек близкий, особенный, мерзнущий и продрогающий в небольшой квартире Парижа, на двоих, со скрипучими полами, человек неземной, который мог пить удивительно крепкий чай из хрупкого фарфора, рассуждая о немыслимых вещах, которые Верлен понимал с трудом. Его не научили понимать что-то более сложное, чем примитивные азы здравого существования. Могло ли его существование быть нормальным, если он без труда сминал чужие грудные клетки, а после ходил вдоль Собора Парижской Богоматери, рассуждая, кем были те люди до своей быстрой, обескровленной смерти. Артур называл это безумием. И змея в груди глохла, душилась от лопаты в мозгу, извивалась в предсмертной агонии. И Верлен видел эту агонию в своих глазах, каждое утро в совместной квартире, пока холодный, спящий Рембо грел кости около тёплой подушки. Агония выжигала глазницы слезами, непониманием, пустотой, которую не могли заполнить ни поцелуи в щеки, ни совместные ночи. И апогеем агонии стал рыжий мальчишка. Тоже - синтетический. И в этот раз, Артур ничего не сказал, покинув Париж, квартиру, принципы. Вместе с этим нечто. Хотелось рыдать, не просто упереться в умывальник лбом, хотелось взвыть на одной ноте от бессилия, распугивая воплем кошек в ближайших подворотнях. Хотелось крови, мести и ненависти, которая затапливала тело до окостенения чувств в черепной коробке. И это было ужасно. Было ужасно понимание, что снова мир рушится, крошится побелкой в руках искусственного человека заставляя биться головой об стены, ввинчивая в нервы лопату. Он - змея. Даже не имитация человека более. Нечто, порождённое чьим-то больным разумом в холодных, стерильных стенах. И Пауль - здраво не хотел, что бы кто то это ощутил на себе. Никогда. Возможно тогда произошла контрольная точка, когда глядя в такие же, полные ненависти карие глаза рыжего мальчишки, он видел себя. И ужасался. В мозг набатом заливались голоса, пробирая вдоль хребта эмоциями. Ненавистью. И Рембо - молчал. Холодный, остывший труп. Верлен видел его - обезображенного, изящного в своей мёртвой белизне. На слезы сил попросту не осталось. Не осталось голоса, который бы сказал хоть что то, чтобы привести в чувство. Кроме того, механического, который выбил управление машины, отговаривал юного Накахару, в котором волнение сочилось из всех искусно заштопанных металлических швов. Адам всегда говорил больше, чем остальное окружение. Он тарахтел процессором, заливался информацией и в принципе, не был похож на нормального. Это безумие - вторил словам покойника Поль, замирая в углу мастерской, наблюдая, как Франкенштейн щебечет паникой, ощущая его присутствие загривком, высказывая всё - своей создательнице. "Высказывай это мне", – вторил шёпот над головой в темной ночи, успокаивающее опуская на механические руки свои - такие же холодные, в перчатках, но живые. И руки после - были везде. На запястьях, шее, волосах, талии, бёдрах и коленях, словно стараясь сказать обо всём, познать всё, на что не хватило узнать в пробирке. Словно в этом был сакральный смысл. И Адам понимал, выглаживая измученные плечи в сумерках, зарываясь носом в чужое расплавленное золото волос. Теперь - жертвы значения и не имели, не имели значения их имена - Поль больше не интересовался. Но вдвоём стоять в пустой зале Собора - умиротворяет. Умиротворяет стоять около алтаря, понимая, что это невозможно в контексте желаемом, но возможно капать друг на друга церковным воском, сидя плечом к плечу на одной лавке. Их вечерняя молитва никогда не была озвучена, да и разве это важно. – важно, – произнёс в одну такую ночь андроид. – странно слышать что то задушевное от тебя. Особенно сейчас, – вторили ему с левого плеча на мягком французском. – Но тебе это нужно. Нужнее, чем было до. Огарок свечи в ту ночь горел особенно ярко. Но уже в их спальне, в Парижской квартире, в которой неживые люди умели любить.