Major Tom

Я был рождён полицейским. Гийом бьёт меня папкой по ботинкам: — Подъём! Наше время пришло! Восемь вечера. Квадратный кабинет двух фликов. Командир полиции и капитан. Гийом утверждает, что я дослужусь до комиссара. Нафиг. Нафиг высокое звание и белые полосы или веточки на форме. Нафиг отчётность и безопасность страны. Нафиг Эйфеля и арку на площади Шарля де Голля. Стеклянная пирамида Лувра прекрасна, но… Всё нафиг. Нафиг Францию. Ха-ха! Говорит герой Франции. — Пойдём, толстяк! — подначивает Гийом. — Я не толстый! — убираю ноги с рабочего стола и прижимаю к груди фуражку. — Это мускулы! Капитан Гийом Депардье предпочитает раздевалку, а не кабинет, поэтому мы дислоцируемся. Флики по одному покидают Орфевр. Лейтенанты, майоры, бригадиры. Комиссар и тот свалил! Капитан Гийом Депардье — мой напарник вот уже пять лет. К счастью, он не видел тридцатилетнего меня — тогда мы ещё не познакомились. Я обманываю, слегка утрирую: пять лет назад мне было 37, рука убрала пистолет изо рта. Первые тридцать лет жизни у мужчины сложные. Никто не предупреждал, что будет настолько тяжело. Если бы мне сказали, что моя любимая женщина придёт и вытащит пистолет из руки, я бы посмеялся. Элли пришла, но я не смеялся. Гийом Депардье не имеет родственных связей с известным однофамильцем. Его раздражает, когда люди улыбаются при виде сокращения: G. Depardieu. «Да, это мой старший брат. Мне повезло с носом, ему — нет. Можно перестать смеяться?!» Гийом забавный. Мне повезло с капитаном. Я настоял, чтобы комиссар повысил молодого флика в звании. Меняю полицейскую тёмно-синию форму на чёрные брюки с подтяжками и футболку. Тотем на левой руке вылезает из-под короткого рукава. Тотем горячий — работает. Зашнуровываю ботинки на грубой подошве и смеюсь над Гийомом в белых кроссовках. — Что смешного, спагетти? — возникает он. Гийом постоянно придумывает мне прозвища. Я не обижаюсь. На синеглазого брюнета среднего роста невозможно обижаться. Когда ребёнку при рождении дают оскорбительное имя, на все последующие уже не обижаешься. Спасибо… Я даже матерью тебя не могу назвать. — В самый раз для нашей прогулки. — Откуда я знал, куда мы пойдём после работы? Ты в своём наряде не очень-то похож на катафила. Брызгаюсь дешёвым одеколоном, перекладываю сигареты с зажигалкой из мундира в полосатый пиджак. Приглаживаю ёжик чёрных волос на голове, смотрясь в зеркало на дверце шкафчика. Гийом двадцать раз проверяет, застегнул ли он ширинку на джинсах, и набрасывает на плечи ветровку. — Может, так? — он надевает на меня свою кепку. — Не, ну нафиг. Была рожа бандитская, а стала маньячная. — Да, — возвращаю кепку с дырявым козырьком, — не судьба. — Ну что? Погнали, жирная лазанья, на развлечение! Почему я ассоциируюсь у него с едой? Подумаешь, на тридцать килограммов тяжелее, ну так у меня и рост соответствующий. От произносимых блюд можно захотеть есть. Мы выходим из штаб-квартиры уголовной полиции на улицу. Конец весны. Фонари освещают Орфевр, 36. Молодые парочки влюбляются, прогуливаясь по Парижу. Зря. Париж — Город Тьмы. Вы занимаетесь любовью над «чревом Парижа». Несуразный Ситроен ожидает через дорогу. Не нас с Гийомом. Чёрный корпус, белая крыша, тонированные стёкла. У меня нет машины, у Гийома — тоже. Мы пользуемся рабочей, но не в этот раз. Никогда бы не купил Дэ-эс — мои коленки не влезут в маленький автомобиль, а башкой я пробью крышу. — Ну чего встал, пирамида крокембушевая? — снова шутки по поводу высокого роста. Гийом отошёл от меня на несколько метров, а я так и торчу у выхода из штаб-квартиры, очарованный чёрно-белым Ситроеном. Там кто-то есть. Кто-то смотрит на меня. — Не встал, — протестую. — Я говорю: «Ты встал», а не «У тебя встал». У меня встал? На машину?! У меня может. Каюсь. Импозантную карету позволяет себе не парижанка. Передние стёкла опускаются на полсантиметра. Музыка орёт. Барабаны соревнуются с гитарами.

Gründlich durchgecheckt steht sie da

und wartet auf den Start — alles klar!

Experten streiten sich um ein paar Daten

die Crew hat da noch ein paar Fragen

doch der Countdown läuft.

Смешно. Очень смешно. Я понимаю слова. Я — француз, знающий немецкий. Не мог его не выучить. Я — неправильный француз. Не хочу в Бретань. Ненавижу Бретань. — Пойдём, круассан! — злится Гийом. — Мы опоздаем! Мне и так в падлу лазать поздно вечером по катакомбам, а ещё ты тут время тянешь! — Угу. Из Ситроена идёт дым. В машине кто-то есть. В машине кто-то курит и слушает «Майора Тома». Фигня. Не до этого сейчас. Переходим мост Сен-Мишель. Приветливая булочница Макарена закрывает торговую точку. Малявка с метром шестьдесят улыбается нам и машет. — Мальчишки, по домам? — Ага, — отвечаю я. — Всех преступников на сегодня поймали. Завтра новых найдём. — Круассанчиков или багетика не желаете? — Не, спасибо. Гийом и так называет меня толстым! — Гийом! — Макарена хмурится. — Птифурчиком угостить? — Нет, спасибо, — Гийом из вежливости кланяется. — Не хочу быть вторым толстым фликом в кабинете! Я ударяю его по козырьку и тащу в метрополитен. Прощаюсь с Макареной воздушным поцелуем. Она миленькая: курносенькая, стройненькая, пахнет всегда сладкой выпечкой. Глаза вот только зелёные частенько лопаются от напряжения. Она одинока. Я её не трахал! Честное слово! На обычных миленьких мадемуазель член не встаёт. Ха-ха! Зато на маленькие машинки поднимается! Ой, какой ты дурак, флик. Гийом ворчит, ему хотелось доехать до пункта прибытия на автобусе, но я настоял на метро. Привыкаем к подземелью. По четвёртой линии восемь остановок. Сидим и не пердим в вагоне. Надеюсь. Себя контролирую, за Гийома не отвечаю. — Не хочешь попробовать с Макареной? — невзначай спрашиваю, разглядывая девку на рекламе. — Секс? — Ну например. Не знаю, просто попробовать… э-м, встречаться. Тебе — 30 лет, Гийом. — А Макарене — 31. Ну её. Багетами закормит, и что мне делать? Как по улицам бегать преступников ловить с большим животом? — Ты прям так их ловишь, капитан уголовки! Ха-ха! — Да не, Макарена, конечно, миленькая, но… но какие отношения с фликом? Выкрасть из расписания полчасика на секс с булочницей? Прибежать на мост, чтобы обмазать губы ванильным кремом и засосать продавщицу. — По-моему, охеренно! — Не, ну нафиг. Мимо Люксембургского сада, мимо церквей Сен-Сюльпис и Нотр-Дам-Де-Шам. Можно подумать, в Париже проживает много верующих. Четырнадцатый округ, площадь Денфер-Рошро — нам сюда. — Сколько раз ты бывал в катакомбах? — спрашивает Гийом. — Дважды. А ты? — подкуриваю красный «Мальборо». — Один, — белый «Галуаз» без фильтра с первой затяжки раздирает горло капитана. — Делать мне больше нечего, как под Парижем шастать. Небольшой экскурс в историю «Флики под прикрытием». Терпеть не могу эту формулировку! Паренёк Зарди́ из специальной полиции, патрулирующей парижские катакомбы, во время ночной смены наткнулся на нелегальное собрание в одном из тоннелей — экскурсии в эту часть запрещены. Зарди толком ничего не понял, в поле зрения попались хорошо и не очень одетые люди, восхваляющие Чудище Монсури. Существует легенда о таинственном монстре под парком Монсури. Он выбирается на поверхность, быстро передвигается, скрывается от наблюдателей. Не нападает на прохожих, однако его считают предвестником несчастий. Бла-бла-бла! Париж славится страшными историями. — Ты считаешь, что нам надо попасть под Монсури? Мы с Гийом стоим у павильона возле статуи льва Бартольди. Ждём Зарди. — Конечно, это же Чудище! — я пугаю капитана резким рывком. Сигарета зажата передними зубами, от грубого смеха пепел падает на асфальт. — Я серьёзно. Катакомбы — это до усрачки страшно, а ты, паста Болоньезе, прикалываешься. Блин, я бы сожрал тарелочку пасты под мясным фаршем, томатами, чесноком и базиликом. Уже в животе урчит! На ужин в штаб-квартире я слопал задрипанный сэндвич. Почему, твою мать, я снова мучное изделие? — Гийом, брось! — стучу кулаком его по плечу. — Мы из уголовки! И не такие страсти видели. Никаких чудовищ не существует! Это люди, Гийом! Катафилы развлекаются! В катакомбах вечно тусуются сатанисты, нацисты, онанисты, анархисты, педерасты и бесстрашная молодёжь! — Нужно было брать оружие. Хотя бы один пистолет на двоих. Мало ли что. В случае чего Зарди и специальная полиция нам не помогут. — На тусовки не ходят с оружием. А вдруг там дискотека? Ты собрался палить в диско-шар? — Ты собрался танцевать?! — Гийом выбрасывает выкуренный «Галуаз». — От твоей пляшущей туши Париж провалится под землю! — Это не просто тусовка, — я смотрю в сторону и выпускаю струю дыма. — Хорошо одетые люди не пользуются главным входом в катакомбы. Катафилы предпочитают спуски и норы. Есть иной способ пробраться под Париж. — А плохо одетые люди? Им позволительно пачкаться. Две категории людей, безешка. Мы с тобой смахиваем на вторых, — он трогает меня. — Хватит оскорблять мой бело-чёрный пиджак! — поправляю на себе одежду. — Гийом, не ссы. Я сумею тебя защитить. — Катакомбы — не джунгли. — Нет ничего страшнее конголезских джунглей. К павильону направляется полицейский с наручниками на поясе и табельным оружием. Зарди — 29 лет. Кудрявый, кареглазый, отвратительно маленький рот и обвисшая по центру верхняя губа, словно к ней подвязали гирю. — Депардье, — он жмёт руку Гийому, — Сантарелли, — здоровается со мной. — У нас мало времени. Этот участок в моём распоряжении на полчаса. Потом меня сменят. Я пропускаю вас в катакомбы, пока никто не видит. Знаете ли, фликов просто так не водят в вечернее время в каменоломню. Вот держите, — передаёт мне листок. — Маршрут до парка Монсури под землёй. — Вспомнил детство? — смеётся Гийом. — Нет, попросил старого знакомого катафила. За пятнадцать лет появились новые проходы, о которых мне неизвестно. Капитан, я — взрослый человек! Патрулирую катакомбы не потому, что когда-то был катафилом! — Но не отрицай, что инфернальная сторона Парижа тебя до сих пор манит. — Перестань трындеть, Депардье, иначе я пожалуюсь твоему братку с огромным носом. — Вот мудень кудрявый! По винтовой лестнице Зарди ведёт нас на экскурсию — именно так начинается разрешённое посещение катакомб. Сто тридцать ступенек в Ад, двадцать метров. В девятом часу вечера музей закрыт, любое нахождение под землёй запрещено. Гийому страшно, а детский билетик в катакомбы бесплатный. Никогда не отведу сюда Луи́. Пусть только попробует пискнуть! — «Остановись! Здесь находится империя Смерти», — Гийом читает табличку над проходом. — У-у-у-у! Депардье, как страшно! — Зарди подсвечивает лицо фонариком. — Французы — нифига не романтичные натуры! Зарди оставляет нас в темноте. Дальше мы сами. — Охренеть, как в жопе у… — Гийом косится на меня, я это чувствую, хоть и не вижу, — у твоих дружков. Надо было брать фонарики. Вот мы — лохи! — истерика подкрадывается со спины. — Зажигалки тебе на что? — зажигаю огонёк и подношу к листку с маршрутом. — Сколько идти от площади Денфер-Рошро до парка Монсури? — Примерно пятнадцать минут. — Твоими двухметровыми шагами или моими маленькими? Пятнадцать минут на поверхности, что-то я не вижу тут поверхность! Прохладно. Температура под землёй не поднимается выше четырнадцати градусов. Мы пришли в катакомбы не восхищаться Оссуарием, рассматривать граффити на стенах и искать останки Шарля Перро и его дружка Франсуа Рабле. Полтора километра Города Тьмы. В темноте кошмары настигают. — Какая же вонь! — Гийом шлёпает по затопленному тоннелю. — Мои белые кроссовки! Как пахнет в склепе? Логично. Кладбища лишены запахов, потому что останки умерших скрыты от наших глаз. В носу затхлость, гниль, влажная земля и тухлая вода. Когда-нибудь Париж провалится. Когда-нибудь мы все окажемся в бездне. Она ниже девятиэтажного здания. Падать предстоит долго. — Немецкая сарделька, глянь, — Гийом светит зажигалкой на скелет. — Труп кошки. — Депардье, а это тебя не смущает?! — я подношу пламя к стене, выложенной из костей. — Я говорю себе, что это муляж. Так спокойнее. — Поторапливайся. Мы прошли половину. И не дыши так часто! Воздуха совсем нет. И перестань трындеть попусту! — Как много задач ты мне задаёшь, командир! Мы не на работе! На мне штатская одежда, а на тебе полосатый бело-чёрный пиджак! Издали ты похож на корову! Я вообще буду молчать! — он наступает в глубокую лужу. — Да сука! Засрал джинсы! Теперь и кроссовки дома придётся сушить, и штаны стирать! — Какая проблема! — Тебе просто! Кинул всё Лилиан, она и постирает, и посушит! Действительно, зачем ещё жена! — Замолкни. Нифига мне не проще, — я шлёпаю и не хочу думать о Лилиан. — Если бы моя беременная жена знала, что после работы я пошёл в катакомбы, а не к ней в постель, то я бы лишился жены! Лилиан вообще в курсе твоего местонахождения? — Нет. Ей это не надобно. — Я поражаюсь, как ты ей третьего ребёнка заделал. Как, если вы не спите вмес… — Тсс! — закрываю ему рот листком и тушу зажигалку. — Слышишь? — шепчу на ухо. — Гул какой-то, — тихо говорит Гийом в бумажку. — На голоса похож. И вон там… — он показывает за угол. — Свечение. Нам туда. Мы как раз почти пришли. — Да ну, бекон, — Гийом убирает мою руку ото рта, — неужто в самом деле Чудище… — Заткнись и лезь в щель! — я подталкиваю его за угол. — Какую щель?! Сюда?! — он упирается хуже неприготовленного бекона. — Лезь давай! — пихаю нехуденькую тушу в тридцатисантиметровый проход. — Да куда! — жопу свою суёт. — Кепку сними, дурак! — снимаю с него козырёк. — А если я застряну и сдохну здесь? — Я рядышком застряну, потому что в тебе семьдесят кило, а во мне — сотня! — Отожрал же ты себе жопу на спагетти! И мы вместе вот уже пять лет. Скорее из него получится хороший комиссар, чем из меня. Гийом умеет заговаривать зубы и быть приветливым, я — обольстительный мудак. Прячу листок во внутренний карман пиджака. Тоннель оцеплен ограждением. Горят огни, играет музыка, слышны крики — непонятные, больше похожи на радостные. Вечеринка! Охранник двухметровый как у входа в клуб. — Пароль? — спрашивает он. Гийом поворачивает на меня лицо. «Ну охуеть», — читаю по выражению. — Чудище Монсури? — предполагаю я. — Нет, — отвечает амбал со скрещенными руками на груди. — Монсури, — Гийом сужает глаза, будто играет в лотерею. — Нет. Последняя попытка. В голову ничего не лезет. Какие пароли? На стенах граффити — лица, пейзажи, монстры. Подсказки? Не думаю. У меня большой палец в ботинке промок — вот это волнует в данную минуту. — Буйабес, мы в жопе, — Гийом встаёт на носочки и шепчет в ухо, чтобы фейсконтроллер не слышал. — А я тебе говорил, надо было брать пистолет. «Рамиро», — прилетает голос в ухо. Я смотрю по сторонам и, кроме напарника и охранника, никого не вижу. Женский голос. Запоминающийся. Прокуренная молодость. — Рамиро, — говорю уверенно. — По двадцать пять евро с каждого, и того с вас полтинник. — За что?! — бычит Гийом. — За вход. Вы в первый раз? — А по нам не видно? — капитан вытаскивает из джинс деньги. — Блин, у меня только двадцатка. Проезд на метро сойдёт за пять евро? — переводит взгляд. — У тебя есть? Показываю десятку. Зачем в катакомбах деньги? Все мои сбережения на банковских карточках дома. — Выбирайте, кто из вас двоих приобретёт билет. — А что будет со вторым? — Гийом вытягивает губы трубочкой и вертит в пальцах двадцатку. — Он тоже пройдёт, но билет ему придётся заслужить. — Что надо делать? — Узнаете позже. — Ты идёшь по билету, — передаю Гийому десятку. — Я что-нибудь придумаю, улажу. — Уверен? Где я и где Гийом? Конечно толстая корова уладит! Она же больная на голову! Киваю Гийому, что моё решение остаётся без изменений. Охранник убирает ограждение и пропускает чудака в кепке. — Как твоё имя? — останавливает меня рукой в грудь. Гийом качает головой — нельзя называть настоящее. Моё имя не настолько распространено в Париже и Франции. Хотя, если подумать, труп опознают по татуировке. Медальку паршивую выкиньте, когда будете хоронить меня! Можете оставить тело в катакомбах! Погремим костями с Перро и Рабле. Комиссар Орфевра не глупый, он возьмёт в штаб-квартиру Матти́аса. Старший сын продолжит дело отца, Луи окончательно просрёт свою жизнь — неудивительно, он в 10 лет начал курить, а я так не узнаю, кто у меня родится третьим ребёнком. Ладно. Не страшно. Не идеально, конечно, но как вариант неплохой. — Жерар, — а кого ещё придумать? Франсуа Миттеран? — Проходите, тусуйтесь. Твоё имя назовут, Жерар, и ты заплатишь за вход в «Монсури». Тяжёлый рок играет из магнитофонов. Земля и песок под ногами. Минималистичный клуб. Музыка, танцы, наркотики, выпивка. Молодые, старые. Женщины и мужчины. Классические костюмы, спортивные, платья, обнажённые торсы. Жарко, душно, очень громко. Каски со встроенными фонарями, прожекторы на батарейках. Это не концерт, но люди в толстовках слэмятся. Наркопритон, в котором собрались конченные торчки. А мы — флики. Твою мать. — Они тут и пьют! — Гийом показывает на парней: на корточках с бутылками алкоголя. Я смотрю на него в упор и не успеваю упрекнуть, потому что замечаю, как из толпы вытягивают за руки полуживого парня. Он в джинсах и кроссовках, лицо разбито, нос уехал на глаза. Дыры на щеках — его покусали. Парень жив, наверное. Хочу думать, что ещё живого парня бросают на землю, как труп. Обкуренные недоумки плюют и мочатся на покрытый потом торс. Я слышу грубый рёв. Человек желает быть животным, пародирует неумело, неуместно. В центре прямоугольной шахты импровизированный ринг. Ограждений нет. Ограждения — те самые слэмисты. Окажешься внутри круга, и тебя расплющат. Судьи — месье в костюмах и мадам в платьях. Богачи. Курят кубинские сигары «Ромео и Джульетта» и выпивают «Вдову Клико». Шестидесятилетние старики. Романтичные богемы спустились в шахты, чтобы потоптаться на костях. Среди них загадочная фигура с бритой головой в тройке на голое тело. Она незаинтересованно водит лицом по сторонам. Курит белую сигарету с оранжевым фильтром. Длинными пальцами проводит по моему ёжику. Тёмно-синяя тройка в белую полоску не скрывает сексуальность. Пиджак распахнут, жилетка поддерживает соблазнительные груди. Незнакомка молодая, ей нет и тридцати, нет морщин, ни грамма лишнего. Только красные губы, выразительные скулы и чёрные очки с надписью «Billy Idol». В Городе Тьмы она видит мрак. Влажная почва не засасывает массивные ботинки на высокой подошве. Если бы рок был женщиной — он выглядел именно так. Рядом с ней молодой парень в чёрном костюме-тройке и зелёном галстуке. Молодые, а уже богатые, судя по одежде. Они оба высокие, но его губы на уровне её шеи. Разговаривают, выглядят подозрительно. — Чудище?! — орёт хрипатый голос на ринге. — Монсури! — отвечает толпа вокруг. Фанаты, зрители. Пьяные, обдолбанные. А вот судьи молчат, как и бритоголовая мадемуазель с парнем в галстуке. — Чудище?! — не понимает с первого раза; ну да ладно. — Монсури! Свеженапечатанными и помятыми евро зрители осыпают высокого месье на ринге. Босой, потом от него разит издалека. Волосатый — кошмар! Ненавижу волосатых мужиков! Какой привередливый! Кто дерётся одетым? Из шмоток на чудаке чёрные джинсы. Представляю, как грязная пятка выбивает зуб. Чудище бродит кругами, зазывая толпу. Брюнет. До жути пухлые губы. Вместо носа круассан — больше, чем у известного Жерара. Раздвоенный подбородок, будто рубанули топором. Морщины-морщины-морщины. Не молодой, взрослый, примерно моего возраста. Классический француз в представлениях дальних стран. Чудищ не существует. Самый страшный монстр — человек. — Это подпольные бои, — догадывается Депардье. Я слежу за взглядом Гийома — на самодельной барной стойке из картонных коробок валяются бездыханные тела. К ним присоединяется обоссанный и заплёванный парень. Неживой. Шесть трупов. — Он их убивает, — Гийом говорит мне в ухо, потому что музыка громко играет. — Не понимаю, как работает система. Богачи платят за то, чтобы Чудище избивало до смерти… Кого? Тех, кто хочет пощекотать себе нервы на ринге? Помериться мускулами? Мёртвые парни тощие. Без мышц сложно победить в бою. Поединок — не их прихоть. Человек в чёрной кофте из толпы останавливает Чудище. Передаёт информацию. — Жерар! — надрывается грубый голос. — Жерар в полосатом пиджаке! — Блять… — Гийом взирает на меня, снимая кепку и взъерошивая волосы. — Жерар в полосатом пиджаке! — повторяет; я не тупой. — Сантарелли… Гийом не успевает схватить за руку, потому что охранники волочат меня на ринг. Лучше бы на танцпол! Вбрасывают в центр, толкая в спину. Толпа оргазмирует. Разит алкоголем и убийственным потом. И я бы не отказался от косячка. — Ты не заплатил, — Чудище подходит ко мне. — Моя вечеринка не бесплатная. Его рост — метр восемьдесят. Десять сантиметров вниз между нашими взглядами. Не хочу его трогать — он же потный и вонючий. Не хочу быть таким же. В карих глазах азартный блеск, а не наркотический трип. Игрушка в руках богачей с сигарами? Сколько процентов от общего дохода он зарабатывает? Бритоголовая мадемуазель подкуривает новую сигарету от старой. — Что будет, если я выиграю? — Ничего, — Чудище скалится, — такое не произойдёт. Никто меня не побеждает. Они все умирают. Их мозг не выдерживает моих ударов. Держи голову, Сантарелли! У тебя и так беды с ней! Не хватало, чтобы мозг вытек через ноздрю. Одну. Я бы глотнул «Вдову Клико» не для храбрости, а увлажнить горло. Лучше бы трахнул красотку с Billy Idol’ом на глазах, чем вертел нос от вони вспотевших волос на сосках. Снимаю пиджак. Вижу Гийома — передаю, стягиваю футболку — туда же. Возвращаю на плечи подтяжки. Не ссы — не задушу и сам не задохнусь. — Спагетти, не надо. Мы ещё успеем убежать. Обещаю, побегу быстро и не утону в тухлых водах катакомб. — Я занимался боксом. Не переживай, — провожу ладонью по тотему. Животные, маски, природа. Придурок, когда ты её до конца набъёшь? — Если с тобой что-то случится, я уйду из профессии. — Куда ты уйдёшь?! Я тебя с того света никуда не пущу! Меня тянут за подтяжку и возвращают на ринг. Гийом машет моими же вещами. Оборачиваюсь — Чудище с пеной. Фу, ну к чему слюни? Как малые дети! Нам же по сорок лет! У меня вон двое детей, третий спит в животе, а у тебя? Карие глаза молчат. Может, поболтаем? Я не хочу драться. Чудище в подвижной позиции. Части тела независимы друг от друга. Босые стопы рисуют круг на земле. Приставные шаги. А он не промах! Кулаки у лица, предплечья вместе, закрывают корпус. Пока в защите, присматривается ко мне. Мы так и будем рисовать круги? Играем в циркули? Голова кружится. Шесть трупов на барной стойке — Чудище провёл, то есть выиграл, шесть боёв. Ты должен устать, вымотаться. Ни черта подобного! Отдышки нет, мышцы налиты. Первый удар определит роли дерущихся: кто в защите, кто в нападении. Я выше на десять сантиметров, тяжелее примерно на двадцать кило. Всё очевидно. Тракторная подошва на моих ботинках. Сломать пальцы? А какие правила? Это бокс или… Удар стопой по коленке. Не раскрываюсь. Отсоси. Нихера это не бокс. Второй удар туда же. Неприятно, лучше бы ты у меня отсосал. Не пробьёшь. Чудище злится, понимает, что из защиты я хер выйду. Один удар тяжёлой рукой, и носатенький брюнетик потеряет сознание. Дурацкое шоу. Всё очевидно. Он ходит вокруг меня. Играется плечами, наклоняется в стороны, нарочно разъединяя предплечья. Зазывает. Нельзя спешить. Пускай я — заядлый курильщик, в лёгких полно воздуха. Дыши носом. Равномерно. Он не обманет тебя. — Умеешь драться, да? — заговаривает зубы. — Это видно. По роже твоей видно. Фли-и-и-ик, — у тебя кариес? Камни? Потрать деньги на новые зубы! — Ты — флик. Да-да. Не полицейский, не жандарм. Гнусный флик. Много фликов отсосало мне на поверхности. Они хотели меня посадить, но мы сошлись на отсосе. Выпад. Ударяю правой в защиту. Задолбала болтовня. Вырубить его и валить отсюда. — Хорошо бьёшь, флик. Классная татуха, — переводит глаза на левое плечо. — Привлекательно смотрится на мускулах. Ты часто пускаешь в ход грубую силу? — Достаточно, — говорю в кулаки. — Лучше меня не злить. — Да? А это интересно. Чудище неожиданно сгибает ноги в коленях и идёт на таран. Толкает меня в толпу. Подошвы ботинок сжирают грязь. Тупоголовое стадо за спиной расходится. Толчок в плечи, и я падаю, как мудак, на жопу. Смех с разных сторон. Ха-ха! Ха-ха! Обосраться, как смешно! Не подавитесь! Мокрая жопа — какой пиздец. Грязные ладони. Всегда говорил Маттиасу не падать на жопу, а сам что? Старший сын падал и плакал. Хуёвый из меня тренер по боксу. Я кричал на него, а он плакал. Бесчеловечная ты тварь, Сантарелли, раз ноющий восьмилетний мальчик не вызывал в тебе жалость. Маттиас обижался на меня и не разговаривал. Сын продолжал плакать после тренировок, ненавидел бокс и отца. Я целовал его, чтобы он не плакал. Целовал, потому что люблю больше всех на свете. — Пялился на неё, флик?! — град ударов по голове. — Я видел, как ты пялился на мою тёлку! Да что я всё на жопе-то сижу?! Меня херачат кулаками по ушам и вискам. Закрываюсь. Пытаюсь встать. Тянут за плечи. А, то есть, толпа помогает Чудищу! Понятно, как ты честно выигрываешь бои! — Она не отсосёт тебе. Она только мне отсасывает. Ударяю в голень. Заебал! Недоделанный Щелкунчик не падает — падла. Отходит в сторону. Голова гудит, уши горят. Хрящи целы — заебись. Я прикусил язык — сплёвываю кровь. Это ничего не значит! Кратковременное помутнение. Сантарелли, не поднимайся на ноги резко, а то опять на жопу упадёшь! Вижу в толпе Гийома — большие пальцы вверх. Хоть один болельщик! А сколько мы поимеем денег, если я выиграю бой? Бутылочку «Вдовы» подайте, пить хочется так сильно, что аж зудит в паху. Чудище делает захват. Не могу вздохнуть. Рёбра давят на лёгкие. Клещ сраный вцепился и не отпускает. Бой на кулаках превращается в борьбу. Берусь за карманы на его жопе и поднимаю, перебрасываю, падая на спину. Где рефери? Считайте! Раз! Два! Три! Три удара по земле. Очко мне! Очко моё не трогать — оно нежное, я проверял. Ебать грязные брюки! Как домой ехать? Хожу по рингу, отряхиваю. Лилиан не отчитает. Срать на Лилиан. Плевать на беременную жену. — Чудища существуют, флик, — большеносый мудень поднимается. — Не они приходят к тебе, а ты к ним. Моё чудище пришло. Сейчас. Неподходящий момент. Высокий мужчина превращается в высокую женщину. У неё бритая голова и вырезанная свастика на лбу. Мой шрам зажил — там морщины. Я стёр его, избавился, но ты от меня не уходишь. Сорок лет преследуешь в кошмарах и наяву. Ты умерла, когда я был маленьким. Холодный труп разлагался на моих руках. Я любил тебя, но ты любила меня, как мужчину. Любила и ненавидела. Какое слово ты произносила, глядя в мои глаза? Такие же, сука, как у тебя, глаза! Называла имя. Имя, которым нарекла. Ненавижу тебя. Ты забрала у меня всё. Улыбаешься, тварь, и губами выговариваешь моё имя. Я читаю: «Флик», но слышу: «Пиммель». Сносит башню. Отойдите ради бога подальше. Одна рука — «щит», другая — «копьё». Корни дáмбе уходят в Египет, но популярность она обрела в Западной Африке. В душной Нигерии бойцы обматывали одну руку украшением и битым стеклом, ноги — цепями. Африканцы бились не за награду, а за жизнь. Я раскрашиваю лицо влажной землёй Города Тьмы — мажу глаз. Отстёгиваю подтяжки от брюк и делаю «копьё» из правой руки. Левая послужит «щитом», а ноги для того, чтобы быстро передвигаться. Правила простые: дерёшься только одной рукой и бьёшь по любым участкам тела. Три раунда — достаточно одного для нокаута или смерти. Ты подохла в Бретани, мразь, там же и оставайся. Быстрыми шагами размашистой походкой я загоняю в ступор чудище. Сто килограммов веса перенаправляю в правую руку. Удар. Ещё удар. Удар за ударом. Зажимы подтяжек на сгибе локтя. Никакого металла, всё по правилам. Ещё рано протыкать меня ржавым железом. Стёкла не вставлены в глаза. Шаман заколдовал Нконди, но Сильного Духа не выпустил из открытого рта. «Кома нлока» — шаман не забил проклятье в моё тело. От первого удара по голове она теряет ориентацию в пространстве и падает. Куда? Верно, на жопу. Забираюсь сверху. Продолжаю бить — шершавая подтяжка отпечатывается на коже. Свастика стирается. Женские черты разглаживаются мужскими. Подбородок раздваивается, аккуратный нос увеличивается от ударов. Место женщины подо мной занимает мужчина. Сука! Исчезла! Слэмисты орут с разных сторон. Я победил. Нокаут! Противник не встаёт. Раунд не закончен. В колокольчик не ударили. Я завалил Чудище Монсури, а сука-мать скрылась в разваленный домик в Бретани. — Сука! Сука! Сука! Сука! — стираю костяшками морщины, вызываю шлюху-мать обратно, а она, стерва, не возвращается. — Ты затрахала меня! Затрахала меня! Это ты меня трахала, а не я тебя! «Остановись, — стучится голос в голову; это тот самый, что сказал «Рамиро». Пиздец, у меня баба поселилась под черепушкой! — Перестань его дубасить. Он в отключке. Забирай дружка в кепке, и валите отсюда. Вас никто не увидит, но ты увидишь, куда бежать». Чудище Монсури валяется подо мной с расхераченной мордой. Я разбил костяшки на правой руке вдребезги! Тишина. Перегнул палку, чуть не убил человека. Опасный флик! Толпа смотрит на меня с ненавистью. Победил одного, а наброситься готова сотня. Богемы на тронах сидят с раскрытыми ртами. Упс, я испортил шоу. А где сексапильная мадемуазель с бритой головой? Ушла. Жаль. Хотел трахнуть её чуть позже, если мальчик в зелёном галстучке не возражает, хотя кто спрашивает разрешение? Вижу Гийома — он в шоке, он в ахере. Теребит мой пиджак. Наступает мрак. Как в жопе. Волнение справа, волнение слева. Фонари включают, они не включаются. Люди боятся темноты. Боятся катакомб. Я вижу Гийома — какого-то хера вижу. А теперь бежать. Подхватываю капитана. — Сантарелли? — он неуверенно двигается следом, норовит скинуть мою руку с капюшона ветровки. — Нет, какой-то хер тебя тащит на поверхность! — Какого хрена это было?! Что в тебя вселилось?! Ты убил его! Флик убил… — Никого я не убивал, — толкаю Гийома в вертикальную щель, ладошками прижимаю упругую жопку капитана. — Перестань орать и просто двигайся, куда я тебе скажу! — Зажигалка! Чиркни зажигалку! Тут же нихера… — Похуй! — втягиваю живот, царапаю сиськи и спину, но всё же пролезаю через узкий проход. — Мне всё видно! Держись за меня и не отставай. Нет времени одеваться. Я вижу прожектор и бегу на него, держа за руку Гийома. Листок с маршрутом не нужен — прожектор появляется в каждом новом тоннеле. — Как ты видишь? — пыхтит Гийом. — Тут же… — он наступает в ямку и падает в лужу. Прям полностью ложится. Знатно улетел вниз со своего метра семидесяти пяти. — Бля-я-я-ять! Куртку засрал! — Не ори, — умываю ему лицо тухлой водой, заодно очищаю разбитые костяшки, и поднимаю на ноги. — Погнали! — Мы бежим от тех, кто фанател по Чудищу? — Да. — Потому что ты ему рожу расхерачил? — Вообще-то я заплатил за вход. Так себе тусовка. Больше сюда не пойдём, — ей-богу тащу за собой Гийома, как младшего брата. — А что нам дальше делать, жульен? — я так-то Жерар. — В смысле… мы типа полицейские. — Доложим комиссару, — поворот, чуть не пропустили нужный тоннель. — Мы проверили катакомбы. Тут пиздец. Тут людей забивают до смерти, и какие-то мудаки хлещут шампанское под диско-шаром! — Ой не говори. Как страшно жить в Париже, — Гийом на последнем издыхании. — Сантарелли, ты пизданутый до чёртиков! Я думал, ты голову Чудищу оторвёшь ударами! Как подвесную грушу херачил его! Опасный, опасный флик! — Есть такое, — ещё поворот. Шли пятнадцать минут, бежим от силы пять. — Блять! — этот чёрт успевает проверить карманы ветровки! — Сигареты промокли. И билетик на метро! Я бы не отказался от сижки на поверхности. — Мои покуришь. Прожектор доводит нас до винтовой лестницы. Остаётся подняться по ста тридцати ступенькам. Гийом первый. Я топчусь сзади, надеваю футболку, пристёгиваю подтяжки. — Я говорил, надо было брать пистолет. Восьмерых бы я точно завалил. — А с остальными что делать? — Решил бы по обстоятельствам. Главное навести шорох, а там посмотрим. Прикол в том, что дверь в павильон заперта на ключ. Ключ имеет Зарди, которого нет. — И как быть? — Гийом выжимает ветровку. Я дёргаю за ручку и открываю дверь: — Вот так. — Зарди не предупреждал, что не запрёт её. — Он же знает, что нам надо как-то выбраться на поверхность. — А-а, точняк! Гийом выходит из павильона. Думаю, Зарди запирал дверь, но открыл её кто-то другой. Небо почернело над Парижем. Великий склеп остался внизу на высоте девятиэтажного дома. Спуститься в Ад и подняться. Залезаю в потрясный полосатый пиджак — не надо пиздеть, что я похож в нём на корову — и протягиваю Гийому сигареты с зажигалкой. — Нахуй! — дымит он. — Больше никогда не спущусь в катакомбы. — Там такие граффити прикольные, — вдыхаю полной грудью вечерний воздух. — Волны всякие, — веду рукой, рисуя невидимое, — песочные пляжи. — Я нихера не видел! Нормальные люди не видят в темноте! Ты, Сантарелли, ненормальный! — Да ладно, весело было, — стучу кулаком ему в бицепс. — Ага, обосраться можно! Короче, я что-то так домой захотел, — он ворует из пачки две сигареты. — Пойдём в метро. — Ты иди, — подкуриваю вторую и отдаю Гийому «Мальборо» с зажигалкой и билетиком на метро. — Хочу пешком пройтись. — Бля, ты не находился что ли по тоннелям? — Доживёшь до 43-х лет, поймёшь, как здорово гулять на свежем воздухе. — Всё делаешь, чтобы как можно дольше не появляться дома. Ладно, спагетти, — жмёт мне руку, — до завтра, увидимся на Орфевре. — Бывай. Гийом спускается в метрополитен. Я брожу вокруг статуи льва и курю. Ботинки с носками мокрые, брюки в дерьме. Потрясно выгляжу. Тру лоб и ощущаю землю. — Блять, забыл, — вытаскиваю из пиджака листок с маршрутом до парка Монсури и вытираю грязь с правого глаза. Выбрасываю в мусорку — порядочный флик. К павильону подъезжает чёрный Ситроен с белой крышей. Пассажирское стекло опускается, являя бритоголовую мадемуазель. Горит свет в салоне. Красотка курит. За рулём водитель в костюме и зелёном галстуке — смотрит вперёд, не на подружку. А вот она с сучьей улыбочкой разглядывает меня. Зовёт не голосом, делает громче музыку в машине.

Die Erde schimmert blau, sein letzter Funk kommt

«Grüßt mir meine Frau», und er verstummt.

Оглядываюсь по сторонам, проверяю отсутствие прохожих на площади, уверяю себя в реальности существования чёрно-белого Синтроена. С сигаретой в зубах подхожу к машине. Улыбаюсь и приветливо машу соблазнительной стерве.

Unten trauern noch die Egoisten.

Major Tom denkt sich: «Wenn die wüssten!»

Mich führt hier ein Licht durch das All

das kennt ihr noch nicht, ich komme bald

mir wird kalt.

— Здрасьте-здрасьте, — говорю с сигаретой между зубами. — Неплохо дрался, — бритоголовая штучка делает музыку в салоне тише, но еле слышимый припев «Völlig losgelöst» доносится до ушей. — Занимательное зрелище. Херня какая-то, но я узнаю её голос. Баба из головы вылезла в реальность и теперь светит ярче прожектора. Нет огромных чёрных очков с Билли. Глаза — карие. — А ты не маленькая, чтобы трещать языком с незнакомым взрослым мужчиной? — Ты случайно не «Майор Том»? — Если хочешь, могу быть. — Не переживай, я совершеннолетняя. Да ты совершенная. — Следишь за мной? Твоя тачка стояла напротив Орфевра, 36. Твои губки курили вот эту сигаретку, — показываю на её пальцы, — в катакомбах. — Его зовут Рамиро Пенверн, 40 лет, родился в Марселе. Переехал в Париж пятнадцать лет назад. Чемпион по боксу. Ушёл из спорта из-за травмы. Возвращаться ему не разрешают, драться хочется, а больше всего хочется зарабатывать много денег. Вот тебе и Париж с его возможностями и легендами. Ага, сливает инфу по трахалю. — Что за чудики в костюмах и платьях? — Своеобразные работодатели, — она стряхивает пепел на асфальт; водитель не отлипает от лобового стекла — руки на руле: чёрный камень на клыках в перстне. — Они считают, раз их карманы забиты деньгами, а дома заставлены золотыми унитазами, смерти невинных молодых парней можно превратить в шоу. Умирает тот, кто не заплатил двадцать пять евро. Смерть стоит двадцать пять евро. — Паршиво, потому что у меня таких денег не нашлось. Ты — его подружка? — Он блефовал. Рамиро — не очень уж прям плохой человек, всего лишь обидчивый. Клеился ко мне, но больше поцелуя от меня не получил. Нет, он не мой парень. — А ты тоже платишь за подобные шоу? — Я? Нет, просто приехала посмотреть мордобой. Развлечения у меня довольно странные. У неё акцент. Она произносит слова немного иначе. Другие ударения, другие соединения звуков. Я держу сигарету пальцами, наклоняюсь и ставлю руки на колени. Вообще снаружи, но только позови, и я запрыгну в салон тачки. — Ты не парижанка. Откуда такая взялась? — Дижонская горчица, — она расплывается в улыбке. Черты лица настолько охуенные, что у меня встаёт. — Круче не скажешь. А рядом с тобой дижонский хрен? — Он — это я в мужском обличии, — чёрный камень на безымянном пальце невероятно подходит карим глазам. У них с водителем похожие кольца, только у него агрессивное за счёт клыков, а у мадемуазель во рту острые белые зубки. — Чего приехала? Чего заговорила со мной? — делаю последнюю затяжку и откидываю сигарету. — Болтала без умолку в башке. Музон хочешь послушать? Ну давай, я не против. Громче только сделай. — Ты знаешь немецкий. В превосходстве владеешь, как и африкаансом. — Узнала меня? Та фотка с медалью и до Дижона дошла, — чешу ёжик. — Херовым я там вышел. — Твой тотем заработает в полную силу, если ты дорисуешь Мокко. Племя Маори тебя защитит. Она возбуждающе курит. Сука с длинными ногтями и красивыми губами. Острая и сладкая. — Мне лень. Это всего лишь татуха. Маори, Мокко, Латте Макиато — хрень всё. — Твой друг Гийом женится на Макарене. У них будет четверо детей. — Ха-ха! — я выпрямляюсь из положения скрюченного позвоночника. — Ну да. Знаешь, не удивлён. Когда они потрахаются? Скоро? — У тебя родится дочь. Не до смеха. Улыбка убегает нахуй с моего лица. Шутки шутками, но глас в голове, подсказки. Мадемуазель напротив слишком много известно. Лилиан на третьем месяце, мы не знаем пол будущего ребёнка, но я очень хочу дочь. Мечтаю назвать её Элли. Элéн Сантарелли. — Нет, — дижонская горчица угрожает сигаретой. — Не называй любимую дочь именем любимой женщины. Девочка будет похожа на тебя — такой же противный и непробиваемый характер. Подбери подходящее имя. Мерé. Мере Сантарелли. — Это хорошо. Ей подойдёт. Она вырастет красивой, моделью. — Ладно, всё это замечательно. Ты говоришь забавные вещи, которые ещё не произошли, но вообще я планировал тебя трахнуть. Прости, от меня разит потом и сексом. Рука разбита нахуй, — сжимаю кулак, показываю трещины. — Коленочка побаливает. Язык прикусил, но я отлично целуюсь. Ты оценишь. Так что? Дижонский хрен не против? — привлекаю внимание водителя взмахом кисти. — Алло? Вы тут? — нет реакции. — Вы в Париже или Дижоне? — Ты трахаешь всех девушек, что попадаются в поле зрения? — Только с длинными ногами. Твои вроде ничего, если брючки не обманывают. Она вываливает правую ногу наружу, кладёт на опущенный стеклоподъёмник. Задирает брючину, демонстрируя гладкую и стройную голень. Сексуально, бесспорно. Я бы потрогал твои лодыжки. — Сойдут? — Угу. Так что там с хреном? — перевожу взгляд на молчуна в зелёном галстуке. — Он выйдет из машины или закроет уши, когда мы будем пыхтеть на задних сиденьях? — Элли просит, чтобы ты был ласков с Маттиасом, — она убирает ногу в машину. — Элли не нравится, как ты налегаешь на двадцатилетнего сына. В замешательстве делаю шаг назад от Ситроена. Семнадцать лет прошло. Впервые Элли явилась в тот момент, когда я хотел застрелиться. И продолжает приходить. В глазах до сих пор стёкла, а в щеках гвозди. Я говорю, что люблю её. Смотрю на неё, не ощущаю холодную руку и плачу. За семнадцать лет я не полюбил Лилиан. Заделал двух детей, но не полюбил. Элли я буду любить всегда. — С ней всё хорошо, — дижонская горчица протягивает руку, — Элли больше не больно. — Мне до сих пор больно. Эта боль никогда не покинет меня. — Элли тебя не обвиняет. Пожалуйста, будь ласков с Маттиасом. Ему не хватает отца. Почему я верю в сказанную херь? Потому что и не такое слышал и видел двадцать лет назад. — Хорошо, попробую. — Подойти сюда, — она шевелит пальцами. — У тебя грязный пиджак. — Может, — отвлекаюсь на руку, стирающую с кармана землю, — поедем пожрём? Что-то я проголодался. У меня, правда, денег нет с собой, но я переведу тебе завтра на карточку. Типа приглашаю и угощаю. — А потрахаться? — она отщёлкивает сигарету ногтем о подушечку пальца и приковывает ко мне бездонные глаза — охеренно гипнотические. — После. Ты не думай, я съем немного — тарелочку мяса с гарниром, и хорошенько тебя трахну. Не пожалеешь. Отель сама выбирай. Прости, но меня дико напрягает твой друг, — переступаю с ноги на ногу и прикладываю ладонь к груди, — он немой? — Это Паскаль, а я, — она подаёт руку в знак знакомства, — мадам Гайя Бут. — Прям мадам? — смеюсь. — Так и звать: «Мадам»? — Ты можешь звать меня потрахаться. Забирайся на задние сиденья «Богини». Ну что за чудо! Ни одну женщину не пугает обручальное кольцо на моём пальце. Занятые мужчины — чушь! Да, у меня жена, двое детей, третья на подходе. Никого это не останавливает. Как устоять перед красавцем метр девяносто на сто кило? Правильно — никак! Меня не удерживает в узде семья дома, потому что я — мудак. Я не преследую цель перетрахать как можно больше женщин, всего лишь хочу забыться, но секс со мной незабываем. Я жму протянутую руку, что через пару часов будет гладить мои мышцы. Мы проведём ночь. Утром разойдёмся в разные стороны. Затем снова секс. Много секса. Гайя создана для секса. Месяц. Месяцы. Годы. Отличное знакомство. Выгодное. — Меня зовут Фабрис.