Куколка.

Каково это — бежать от лап не щадящей смерти, что есть сил, пока мозг, ещё подвластный инстинкту самосохранения, жажде жизни и благополучия, если оно ещё возможно, борется с телом, взывающим сдаться? Мышцы ног разъедает ноющая, тягучая боль, они горят от усталости, но продолжают двигаться, отталкиваться от асфальта вновь и вновь, пока сознание ещё удерживает связь с телом. Дыхание, давно сбитое, выжигает горло, и громкие попытки заглотить воздух смешиваются со всхлипами, обрывистыми стонами и выкриками истинной человеческой ярости. Мокрые от пота спина, шея и виски — менее волнующий физический недуг, чем отдышка, но от пота становится душно: приходится скинуть с себя уже ненужную, но некогда прежде самую важную вещь — косуху, дать ветру освежить себя, приобнять, поторопить. И это работает. Только в чью пользу? Патрис... Разве так его звали? Впрочем, теперь уже не имеют значения его имя, пол, возраст, комплекция и прочие составляющие. Лишь вопрос времени — когда пуля настигнет его спину, голову или ногу — уж как прицелится эта шестерка, в глазах которой от него бежит не человек, а кейс с кучей денег и будущее где-нибудь на Гоа. Организм не выдерживает, мысленные попытки убедить себя отстаивать свою принадлежность к человеческому роду, становятся тише, глушатся двойственной ненавистью: Патрис никогда не хотел существовать здесь, более того, он страшно брезгует миром, который ему довелось увидеть. Он был бы счастлив наконец обрести покой в объятиях смерти, погрузиться в её тишину, позволить ей убаюкать измученное тело и, лишь раз ласково пригладив копну рыжих волос, лишить страданий недужную голову, но таким ли страшным способом? Неужели то, что медленно убивало его годами, наконец добьется своего? Желание проснуться завтрашним утром — это гордость? Панический бред? Чем бы это ни было — оно обрывается оглушительным выстрелом за спиной, причем, достаточно близко для того, чтобы страх врезался в грудь всплеском адреналина, пока руки рефлекторно дёргаются, на секунду "прикрывая" затылок. Он напрягается лишь на несколько секунд, после — становится плевать. Патрис уже слышал этот звук достаточное количество раз, чтобы тот стал привычным и не вызывал ничего, кроме рефлексов организма. В какой-то мере это даже отрезвляет, возвращает мышление, необходимое для выживания в подобной обстановке. Хорошо знакомые обстоятельства. — Мимо, поганец, — едва разборчиво вырывается изо рта вместе с очередным резким выдохом. Смертельный номер для человека, который вот-вот задохнётся. Подобие высокомерия даже перед лицом смерти — за это Патрис жуть, как не любили надзиратели, но прелесть ненавидимой им, привитой с годами выносливости отнюдь не только в том, чтобы находить в себе силы лишний раз поязвить — так Патрис искусственно создаёт ощущение контроля ситуации. — Чёрта с два ты за меня хоть цент отхватишь. Взгляд устремлён на опустевшее грязное гетто вдали, где даже уличное освещение есть далеко не везде — лишь отрывки тусклого света фонарей служат, разве что, более детальной демонстрацией нелюдимости этого места: разбитые окна, груды мусора, раздробленные чугунные кружева оград и череда домов, над обновлением которых не задумывались последние, может, лет тридцать. Ещё в первом квартале Патрис был уверен, что проёмов между домами здесь будет достаточно для того, чтобы притаиться между ними и выиграть время, отдышаться в конце-концов, но, как можно догадаться, и удача, и географические наводки этой ночью работают против него: до ближайшего проулка, если не подводит зрение, ещё около ста шестидесяти ярдов. Нужно только добежать и не сдохнуть. Но если этот проулок лишь игра моего воображения, клянусь, я умру, задыхаясь не от усталости, а от смеха! Умереть так глупо — уморительное дерьмо. Прости меня, Йозеф. Глаза режет от наворачивающихся слёз — очередной реакции организма. Сложно сдерживать себя после всего пережитого да хотя бы за последние сутки, когда бежишь на последнем издыхании, мышцы умоляют остановиться, а мысли крутятся вокруг одного лишь имени: Патрис не стесняется слёз перед собой, знает, что толком-то среагировать не успел тогда, когда следовало бы разрыдаться осознанно, а не от перегрузки всевозможными неприятными телесными конвульсиями. Не хватит жидкостей в его организме, чтобы оплакивать каждого, кого он потерял. Не хватит слёз и жителей целого города, чтобы оплакать его самого, да и некому больше. Может, действительно самое время сдаться? Сто десять ярдов. Нет, он протянет до последнего, как делал это всегда. Стискивая зубы, глотая невыносимую боль вместе с загрязненным воздухом. Ещё один выстрел. Мимо. Снова обратно в реальность, снова этот омерзительный стимул. О, Патрис реагирует на этот звук, словно приученная к команде собака: шанс самого нежелательного конца из множества возможных увеличивается, когда он замедляется, а значит — очередная вспышка ярости вместо пули врежется прямо в грудь, заглушит всякие страхи и сожаления, оставит за пределами этих переулков мысли о повиновении ненавистной судьбе и, наконец, импульсом вдарит в ногу, во вторую — толчки об асфальт станут интенсивнее, небрежнее, станет легче упасть то ли от спутавшихся ног, то ли от бессилия. Пятьдесят ярдов. Самое время достать его малышку. Патрис до ужаса плох в ближнем бою: его комплекция не позволяет даже малейшее сопротивление кому-то столь же крупному. Особенно, если у него пушка. Отец любил говорить о том, как бесполезно бороться в таком случае: нож против огнестрельного — если убежать, то будет возможность остаться в живых или, как минимум, умереть, не опозорившись при этом. Однако не впервые приходится бороться с кем-то, не имея никаких преимуществ, с первого взгляда не имея даже шанса на шанс, но лучше отдать концы, попытавшись, чем оставить свою тушу на полпути для какого-то счастливчика. Признаться, если бы не этот слоган — наш скромный герой уже бы лет десять, как не существовал. Бросим вызов смерти в последний раз, приятель? Это в твоем репертуаре. Терять тебе больше нечего, зато помрёшь молодым и красивым, с высоко поднятой головой, да? Они запомнили тебя настоящим. Если загробная жизнь существует, то они точно ждут тебя по ту сторону. Только не искушай себя этим. Не сейчас. Он чуть было не выронил нож-бабочку, родного, фактически своего неодушевлённого телохранителя, который за все эти годы проявил себя вещью всяко надёжнее любого человека — никогда не подводила привычка держать при себе оружие (даже не привычка, а самая настоящая необходимость, если речь идёт о криминальном мире). Это всё же был проулок. Повезло. Не слишком щедро со стороны судьбы? Стоило только Патрис оттолкнуться влево и врезаться лопатками о кирпичную стену, остановиться, прекратить сильнее разжигать агонию своих мышц, громкий, пожалуй, даже счастливый глубокий вдох осушил горло окончательно, едва ли не до кашля, который удалось сдержать: грудь поднимается и опускается так, будто его накачивают насосом изнутри, а истощённая, призывающая сдаться, самая печальная часть его сознания тянется к сырой земле, чтобы просто упасть, расслабить конечности, покончить с безжалостным потоком мыслей, отправиться подальше от отвратительной реальности в тёмные глубины сна и погрузить в вечный покой его бессмертную ненависть. Навсегда. Он судорожно всхлипывает, чувствует, как дрожат ватные пальцы и ноги, как разрывается грудь от настойчиво поступающего истерического припадка, но не поддаётся. Не поддаётся, потому что перед глазами всё ещё эти лица. — Твою мать, не смей падать, — шепотом и самому себе прежде, чем сжать рукоять ножа настолько крепко, насколько позволяет состояние. Шаги преследователя приближаются, передышка окончена. Счёт времени пошел на секунды. На самом деле, Патрис, конечно, ужасно страшно. Он до сих пор боится боли. Глядя на себя, на трясущиеся конечности, единственное холодное оружие, с которым он собирается противостоять вооружённому пушкой человеку, на свою комплекцию, хрупкую, как фарфор, не получается сдержать усмешки — ничем не увеселенной, трагической, истеричной, переполненной виной перед ними. Боже, простите меня. Скоро увидимся. Может, и к лучшему то, что я с ножами на "Вы".