Свободны

Отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь.

А. Н. Островский

— Побежали, побежали! Быстрее, Сынмин-а, пока нас не хватились! — Да тише ты, хён!.. Накрахмаленные рубашки мнутся и стенают. Пиджаки флюгером колышутся на ветру. Лакированные мыски туфель целуются с росой на ровно остриженной траве. Сынмин с Чонсу, пригнувшись, несутся через территорию Лицея прямо навстречу вольному ветру залива. Они вопиюще нагло сбегают с занятий. Прогулянные нравственные науки потом обязательно дадут о себе знать изящным лебедем в аттестате, но сейчас в юношеских головах набиты пухом мечты и взрываются галактики стремлений. Газон под ногами сливается в сплошное полотно из однообразной жухлой зелени, и Сынмину кажется — он летит. Парит ястребом совсем рядом с бугристой землёй, разрезая крыльями воздух по касательной. Такой широкий и свободный — летит. Свежесть бьёт в нос. Слева слышится громкий раскатистый смех. Чонсу и не планирует скрываться, несмотря на то, что они в буквальном смысле бегут от учителей во время занятий — противоуставно. И так соблазнительно. Свобода… Где она начинается? Заканчивается-то она прямиком у чужого носа — а начало ей где? Сынмин не знает. Он вообще многого не знает: физические законы не переносит на дух, органическая химия ему так же неподвластна. Но ведь когда-нибудь, однажды, спустя много лет он узнает, что такое свобода? Свобода от дворянского титула, сдавливающего тугим галстуком горло; от людских аристократических предрассудков, бытующих и гложущих повсюду; от собственной совести, грызущей за каждый проступок, пусть даже самый незначительный; от низкого неба долга, заволочённого тучами обязанностей, которые ему навязаны с самого рождения; от чугунных правил общества, где нельзя любить того, кто беззаботно смеётся слева от тебя, купаясь в волнах ветра, пропахшего морем и волей. Свобода. Где же, где она? — Сынмин-а, смотри, как хорошо! Чувствуешь? Чонсу упирается руками в колени, обтянутые коричневыми форменными брюками, и тяжело дышит от бега. Его взгляд восторженно блуждает по пенным барашкам на водной ряби залива, а лёгкие надуваются воздушными шарами. Сынмин в ответ нечленораздельно мычит, ощущая, как жуткая усталость разом наваливается на него после оголтелой скорости. Всегда так — бежишь, не замечаешь, как больно колет под рёбрами и как кости в ногах крошатся в хрустальную пыль. Стоит остановиться — и ты каменный, усталый и разбитый. — А пахнет как!.. — Чонсу воодушевлённо вздыхает, прикрывая трепещущие глаза. Сынмин слегка скептично, маскируя свою обнажённую влюблённость, косится на него и едко интересуется: — Чем тебе пахнет? — Свободой. Улыбка. Вольная, широкая, счастливая. Сынмин смотрит на неё, и самого тянет улыбаться. И скажите, как их мысли могли сойтись? Не судьба ли, не Вселенная ли распорядилась их единением душ и сознания? Чонсу, запыханно посмеявшись со своей возвышенно велеречивой идеи, приваливается плечом к белой колонне миниатюрной беседки, стоящей на вершине холма наперекор ветрам и вьюгам. Чёрные волосы вразнобой колышутся в потоках прохладного солёного воздуха. Море завораживает. Залив при Лицее — лишь маленький его кусочек, но бурные, беспокойные, тёмно-синие от подводного буйства волны врезаются в память с той же силой, с которой рассекают прибрежные валуны. Штиль ли, буря ли — море вершит судьбы мелких людей, по-глупому отважившихся покорить его. Подчинить себе неисчерпаемые галлоны тяжёлой, ледяной воды невозможно — волны никогда не сдадутся в чью-либо власть. Море — непокорно. Море — свободно. Сынмин очарован. Отнюдь не остервенелым прибоем, а вольным, раскованным, непоколебимо стоящим на вершине холма Чонсу. Чонсу с добрейшей и светлейшей улыбкой, с горящими самоотверженным пламенем глазами, с разодранной грудной клеткой и сердцем из чистого золота, с мудрыми мыслями и широкой душой, сравнимой лишь с необъятным океаном. Сынмин вдыхает солёный ветер, тот ураганом кружится в лёгких, и не отрывает одухотворённого взгляда от купающегося в брызгах и ветрах Чонсу. Спину сильно продувает, не спасает даже твидовый пиджак в крупную коричневую клетку, а этот храбрый юнга в одной рубашке и тонкой жилетке заставляет потоки ледяного воздуха огибать мраморный стан. — Хён, не холодно? — робко спрашивает продрогший Сынмин с резью в пересохшем горле. Чонсу дёргается, словно его когтями выцарапали из крепкого сна, но тут же улыбается широко и искренне: — Ни капли. А ты замёрз, что ли? — в его бархатном голосе сквозит нежное беспокойство, но Сынмин, противореча своим синим губам и могильно окоченевшими ладоням, мотает головой. Рядом с таким несгибаемым человеком, как Чонсу, хочется тоже быть храбрым, самонадеянным и стальным. Чтобы ничто не смогло переломить, как прутик, чтобы до последней крови отстаивать то, чему верен. Нос жжёт от холода, Сынмин то и дело перетряхивает плечами, но не перестаёт изучать, оглаживать глазами все плавные изгибы стального тела. Есть в Чонсу нечто загадочное, притягательное, пленительное, что и привлекло когда-то давно деловитого мальчишку-аристократа Сынмина. Несмотря на вытянутую шею элегантного лебедя, Чонсу режет проницательным взглядом и вершит словом чужую судьбу. — О чём задумался? — долетает вдруг смешок, продравшись сквозь порыв ветра. Сынмин словно пробуждается, неосознанно копируя Чонсу минутой ранее. Или прошло уже больше?.. Сколько он любовался им? Кажется, прошла целая эпоха. — О тебе, — чистосердечно признаётся Сынмин, замечая румянец смущения на чужих щеках. И подёрнувшийся лёгкой рябью страха глаз, с сожалением отмечая — нет, эпоха всё та же. У них престранные отношения. Тайны, побеги с занятий, листопады откровений, свидания в ночной тиши без единого слова, смывающиеся брызгами океана поцелуи в щёки, шум прибоя и что-то незнакомое. Чужое. Неправильное. Но только не для них двоих — бережливо касающихся кончиками пальцев субтильных линий. — И что ты обо мне надумал? — смущённо и отчего-то тихо спрашивает Чонсу, сделав тихий шаг навстречу. Сердце Сынмина пропускает удар. Замирает, стремясь вырваться к чужому — золотому, обнажённому, чистому. — Много чего. Например, — Сынмин опускает взгляд, как юный влюблённый лицеист. Разве «как»? — что ты несломимый. А ещё ты подчиняешь себе ветер. Чонсу разрывает воздушный смех — он по-доброму смеётся с наивных слов Сынмина, дребезжа грудью. А тому ничуть не обидно, он сам хихикает со своего громогласного заявления. Они превращаются в беззаботных мальчишек, которые лишь случайно оказались на продуваемом бездомно несчастным ветром холме. Словно нет запретов, нет страха, нет тайн. Словно есть свобода. — А ты, Сынмин-и, — привольно улыбается Чонсу, — на птицу похож. Смотрю на тебя — и кажется, ты вот-вот взлетишь. У тебя есть крылья, они очень мощные, и сам ты сильный. Расправь их. Хорошо? Проникновенный голос оседает мурашками на шее, Чонсу совсем близко — до него меньше шага, но есть ощущение, что он давным-давно сидит изнутри. Сынмин впустил его в свою душу и выделил почётное место в красном уголке. — Лети, Сынмин-и. Ты сможешь. В глазах напротив — кусочек океана, льющийся по щекам юркими ручейками. Сынмин испуганно утирает их окоченевшими пальцами, обжигаясь о хрустальные слёзы, и вжимает голову в каменные плечи. — А ты? Сынмин не готов отпускать его. Ни за что. Он, скорее, взлетит и куском гранита разобьётся о волны залива. Но отпустить Чонсу — никогда. Тот непослушными губами улыбается, сдерживая улыбку металлическими щипцами своей непоколебимой силы воли. — А я буду рядом. Чонсу целует горячими губами его клюв носа, отчаянно зарывается тёплыми руками в растрёпанные волосы и прижимает к своему живому телу. Сынмин не чувствует ледяных слёз на собственных щеках, но, содрогаясь, вминается в лавовый мрамор Чонсу. И так Сынмин чувствует себя воистину свободным. Рядом. Они взлетят — бок о бок.