Защитник

«Ты неспособен лгать сейчас?» «Разумеется, нет». И тогда он сказал правду. Человек в причудливой золото-черной одежде склонялся над ним. Мысли у него путались: ни прочитать, ни выделить хотя бы единственную эмоцию. Путаница напоминала мокрые сети на дне заболоченного, подернутого ряской пруда. Всякий разум подобен воде: иногда прохладный ручей, мелкий, но приятный. Иногда — болото. Человек озирался по сторонам, словно ожидая удара в спину. Отчасти так оно и было, хотя его мысли не формировали единой идеи. Когда люди волнуются, пот стекает каплями по лбу. На вкус они горько-солоноватые. Если разгрызть череп, втекают внутрь. Пикантная приправа. Человека называли лордом Горташем, и это не имело ровно никакого значения. «Ты часть меня», — повторяла она. Та, что была всюду. Могущественная и всепоглощающая, по сравнению с ней все его попытки вспомнить себя казались мелкими, словно песчинки. Стоило найти хотя бы одно, как она поглощала его — вдох выдох, без усилий или сознательной жестокости; просто так надо, естественно и правильно. Ты часть меня. Слушай. Повторяй. Действуй. Пульсировало и успокаивало. Она не ждала ничего, кроме подчинения. Некоторая часть его разума удерживала хрупкие осколки с блекло-серыми надписями: «я», «личность», «моя воля». Проще выбросить. Она — главное. Слушайся. Действуй. «Ты должен…» Ему было все равно, что Она скажет. Он выполнит в любом случае — будет ли приказ означать смерть человека с мокрым от пота лбом или нет. Впрочем, другая его часть — та, что умела собирать и складывать осколки, и говорить «это правильно», не соглашалась. «Борись». «Сражайся». «Ты-я ее враг». Иногда хотелось уничтожить «того, другого». Рудиментарный огрызок, бессильный и лишенный всякого могущества. Он не обязан был прислушиваться. «Борись». «Не вижу в этом смысла». Огрызок пытался что-то сказать еще, но померк, захлебываясь, в приливе Ее воли; темный океан закрыл собой колючее дно с костями и ржавым железом. Но вот, что обидно: соблазнительно пахнущий человек ушел. Неважно. Она ждала служения. Не всегда Она разрешала ему осознавать хотя бы часть действий. Обычно бытие напоминало долгий сон — без сновидений, без грез и кошмаров. Всякий раз, когда Она отпускала поводок, просыпался «тот, другой». Огрызок. Дряхлый скелет поднимался на выгнивших трухлявых костях. К челюстям прилипли водоросли, из глазниц вытекала вода. Ржавчина осыпалась с доспеха, ставшего хрупким, словно бумага. «Ты должен противостоять ей». И вновь никакого смысла. Оставь меня в покое. Ты не существуешь. Все, что есть — Она, свет и тьма, смерть и жизни, начало и конец. Я растворен в Ней, ибо таков замысел Ее, и ничто есть превыше Воли Ее… «Борись». Он становился назойливым, этот старый, замшелый и такой неспокойный огрызок. «Борись». «Отстань. Ты даже не знаешь, как…» «На самом деле, знаю». Он подсказал. Было бы неразумно прислушаться к нему. Еще глупее — поступить так, как желал этот безвольный бескровный рудимент. Нельзя предавать Ее — Она карает болью, болью и безумием, лишь смерть станет благословением в руках Ее. И все же… «Артефакт». «Проникнуть внутрь». «Убить остальных». Он понял. Сородич открывал капсулы. Рутинная процедура — веяло от нее равнодушием и размеренностью. Он подошел ближе. Сородич откликнулся неярким телепатическим сигналом, приглушенным на фоне вечного Ее прилива: «Разве ты не должен управлять кораблем?» «Я пришел помочь тебе». Ответа хватило. Они все подчинялись Ее воле, поэтому у сородича не появилось сомнений. Он продолжил делать то, для чего пришел — темно-серые пальцы открыли бассейн с личинками. Фасеточный резервуар отодвинул крышку со звуком, который напоминал кашель. Зубастые твари сожрали сотни себе подобных. Каннибализм означал для них выживание. Только сильнейший достоин эволюционировать в высшую форму. Впрочем, эти личинки были необычными — вялыми и сонными, они едва открывали трехслойную пасть с мелкими зубами, когда их вытаскивали и затем погружали в упругую влагу глазных яблок. Личинки слизнули влагу слез. Боль жертв помогала им просочиться дальше — к макуле, скоплению зрительных нейронов. Затем — по нерву, к мозгу. Завораживающее зрелище. «Действуй». Снова огрызок. Образы тяжелого меча и крови — горячей крови на лезвии. Огры, гоблины, серокожие жрицы дроу с обнаженными грудями и черными сосками, и даже демоны Бездны — все они отведали острого железа. Старый скелет на дне Ее-его памяти сохранил слишком многое для такого слабого не-существа. «Я следую Ее воле», — напомнил он. Просто так. Чтобы «огрызок» не сомневался. Здесь, на корабле из хитина, плоти и псионики нет места ни прошлому, ни будущему — только «сейчас», только Ее приказы. Чего Она хочет? Огрызок на миг приобрел Ее лицо, и тогда он с легкостью разрубил пополам вытянутое, словно бескостное тело сородича — хрящи и гибкие конечности, щупальца и пустота вместо предсмертной агонии. Сородичи умирали без стонов и криков. Сознание угасало, не успевая пробудиться. «Если бы не я, ты был бы таким же, как они», — напомнил огрызок. Действуй дальше, сказала Она. Он подчинился. Из рук одной из почти-преображенных выпала коробка. Она покатилась по полу, перестукивая, словно готовое остановиться больное сердце. «Верно», — океан Ее стал теплым: одобрение. «Теперь отнеси это Мне». Артефакт лег в руку. Ударило током, или это была рана от очень старого, очень ржавого меча. А затем он очутился вдали от Нее, от «огрызка» — сфера заменила обоих, сильное и слабое, вечное и забытое; он потянулся за многогранником, чтобы вскрыть и познать, подобно тому как вскрывал и познавал разум многих существ. «Освободись», — сказала уже сфера. Он услышал Ее крик ярости. А потом все оборвалось. Огрызок возвысился и наклонился над ним — больше не скелет, хотя кости просвечивали сквозь призрачное лицо гуманоида — полуэльфа, если точнее, темные волосы, темные глаза. Лихорадочно-бледная кожа и обметанные губы. Лицо казалось знакомым, словно видел его тысячу раз. «Ты чудовище», — сказал он. Помолчав, добавил. «Но ты — это я, и теперь мы единое». Вот, где видел лицо. В зеркале. Конечно. Он хотел взять верх, но в результате пришлось соглашаться на баланс. «Я — это ты». Хорошо, пусть будет так. Огрызок предложил простой план: воспользуйся деяниями твоих сородичей. Возьми тех, кто уже заражен, и защити от Ее безумной и бесконечной воли — так, как ты ныне сокрыт от Нее. «Почему я сокрыт»? Астральный план рассыпал над головой бесчисленные звезды. Серебристо-лиловая дымка застилала холодные острова. Приходилось двигаться медленно, выверяя каждое движение — так он и делал, наслаждаясь свободой и полетом. Огрызок мелькал на периферии зрения, бесплотный, но оттого не менее реальный. Скелет превратился в призрака, назойливого, способного действовать куда решительнее. Однако он не ответил: эта почти разрушенная и восставшая сейчас из небытия часть личности не могла знать ничего сверх того, что знал он сам. Сфера-артефакт позволила мыслить четко и ясно, и уже возвращались воспоминания: пока еще не бурным потоком Чионтара, лишь ручьями, стекавшимися к реке. Разорванный поводок ощущался свежим воздухом — но и открытой раной. Такие места назывались демипланами — не совсем реальность, но тщательная имитация. Куски камней, поросшие травой и кустарником; цветы и даже ягоды под ногами. Разломы с лиловой россыпью звезд. Движение-полет здесь давалось особенно легко, гравитация была не властна над причудливым осколком реальности. Демиплан когда-то вырвали из астрала; вырезали, словно загноившуюся плоть на ране — или вырвали с жестокостью гнолла, взбесившегося от ауры Йеногу. Нет, не так. Скоро стало понятно, чем был этот причудливый недомир на самом деле. Тюрьмой. Поначалу запертое существо показалось частью искаженного и противоестественного пейзажа, декорацией. Фигура среди кристаллических камней, замершая в растянутой, точно на пыточной дыбе, позе. Словно какой-то не слишком талантливый скульптор запечатлел сон своего разума, и удалился из демиплана, чтобы не возвращаться больше никогда. На запястьях оковы, на нижней половине лица — металлическая маска. Кричать оно не могло. Стало понятно: оно живое. Он. «Враг». Даже рудимент не возражал; существо было мужчиной-гитьянки, исконным врагом сородичей, но и обитателям миров вне астрала встреча с отрядом зеленокожих воинов не сулила ничего, кроме мучительной смерти. Гитьянки убивали всех. Сородичей, своих некогда-поработителей, преследовали прицельно, с исступленным фанатизмом. Всех остальных — просто стряхивали, как крошки со стола. Пленник не мог ни на кого охотиться. Впрочем, он тут не один, нестабильное псионическое поле выдавало других. Не рядом — но и не слишком далеко. Лучше уйти. Но от гитьянки исходила еще и собственная энергия: такая мощная, что стоять вблизи — все равно, что прочесть заклинание молнии, стоя в воде. Псионика сбивала с ног, и одновременно бодрила. «Он освободил тебя от Ее воли», — сказал «огрызок». Пожалуй, так. Если находиться близ пленника слишком долго, вернутся воспоминания; все и полностью. Он не был уверен в этом. Даже в том, что хочет знать собственное — и огрызка тоже, раз уж упрямый скелет обрел почти столь же мощную и наэлектризованную ауру, — имя. Уйти. Возвратиться к Ее владычеству; словно скользнуть в темную глубину без звезд и отражений. Не размышлять, не сомневаться, не принимать решений. Свобода есть страдание. Подчинение избавляет от мучений. Враг на расстоянии вытянутой руки — может, нескольких вытянутых щупалец, — заточен в темницу искусственной реальности неслучайно. Кто-то хотел запереть его здесь, а Ей нужен этот артефакт со спрятанным внутри врагом. Она хотела, чтобы он доставил Ей артефакт; и правильнее всего подчиниться. Или нет? «Я могу уйти». Слишком поздно, он вспомнил себя. Прошлое. «Я». Огрызок торжествовал; этого он и добивался, правда? «Уходи, ты больше не я. Они называли меня Императором — скорее насмешка, чем имя, но пусть будет так. Тобой я был когда-то, но не теперь. От тебя ничего не осталось, герой прошлого Балдуран». Цереброморфоз переживают лишь однажды. Эльф, человек, дварф, даже один из сородичей пленника — гитьянки, все равно становятся пищей и сосудом. Личинка поглощает мозг, а потом выбрасывает огромную дозу гормонов, чтобы заставить переродиться все тело. От прежнего существа не остается ничего. Никакого Балдурана не могло существовать, этот человек мертв сотни лет. Никакого иллитида по прозвищу Император тоже не могло существовать. Имена отделяли «я» от целого. Бессмысленные костыли примитивных рас, неспособных объединиться в телепатическом «мы». Цереброморфоз переживают лишь однажды. Нельзя стать прежним. Нельзя отделиться. «Можно». Он уже делал это раньше, и тогда продолжал называть себя Балдураном и ощущать себя им. Потом появился тот, кого прозвали Императором. Отчасти оно было насмешкой, особенно если произнести его с интонацией трясущегося от страха человека с болотными мыслями, лорда Горташа. Память царапала изнутри, словно еще одна личинка; словно некие новые щупальца должны были прорвать плоть, вылепить новый облик из прежнего. Псионический крик заставил замереть даже пленника-гитьянки. На мгновение тот уставился в упор: сквозь транс полу-осознания пробилась ненависть. Даже обезумевший от тысячелетней пытки гитьянки ненавидел своего врага. «Он освободил меня от Ее воли». Какая изысканная ирония. «Я больше не хочу быть Ее частью». Решение казалось очевидным. Пленник-гитьянки, великий воин, обладал псионикой настолько мощной, что остался бы собой даже после прямого Ее приказа подчиниться. Император же, хоть и ощущал близость других гитьянки, успеет поглотить силу пленника. Иллитиды пожирают не только мозг — студенистое месиво из жира и воды, но в первую очередь энергию разума. Он потянулся щупальцами к добыче. «Она больше никогда не получит меня». «Стой». Снова этот; больше не хотелось называть его «огрызком», но и имени Балдурана тот не заслуживал. «Свобода», — напомнил Император. — «Вот он: ключ. Больше никакой Ее силы. Ты был почти счастлив, когда вырвался первый раз. Пускай и пришлось объяснять бывшему… другу слишком много тонкостей». Люди считают, что разговор с собой — признак безумия. «Она стремится поработить многих». Почему это должно беспокоить? Больше, чем собственная свобода — собственная жизнь, в конце концов? «Ты был героем, но вот, к чему тебя это привело». «Она начнет с города», — огрызок играл нечестно, обращался к тому, что почерпнул из общей памяти; из того, что поведала Она сама в единении прилива. Она не ожидала восставших со дна скелетов, коварных и готовых на предательство. Или предательство — это поглотить гитьянки и исчезнуть, уйти во тьму Подземья, в иные сферы, подальше от кровавой жатвы? Взгляд пленника на мгновение сделался осмысленным. Ненависть заострилась, сухопарое, но сильное тело напряглось. Мышцы под желтоватой кожей натянулись. Император со странной отстраненностью осознавал: гитьянки жаждет не только и не столько свободы, сколько мести. Он начал бы с него, со врага. «Я избавлю его от мучений». Прежний образ — полуэльф в потрепанной дорожной одежде, — отдалился и встал рядом с пленником. Иллюзия мигала, рябила и порой исчезала. «Твой город. Ты защищал его уже после того, как… перестал быть мною». Император кивнул. Его город — названный именем прежнего «я», но и новое приняло эстафету. Настоящий Балдуран не оставался в стенах названного в честь себя же города; его вновь и вновь манило море, настоящее море, вода и разум похожи. Бесконечное и всемогущее. В нем таилась истина и смерть. Может, то и другое, неразделимые друг от друга. Но Балдуран возвращался. Даже преображенным — вернулся и остался. «Я защищал город. Из тени, из тьмы. Сначала ты запрещал мне даже думать о том, чтобы прикоснуться к… пище, и я умирал от голода. А потом увидел того человека в темной робе, и девчонку-тифлинга, которую он прижал к каменной стене. Девчонка всхлипывала, когда он зажимал ей рот. У нее по ногам стекала кровь, потому что человек делал не просто то, что делают мужчины с женщинами; ногти у него были украшены лезвиями, и он пьянел от ее крови. Тогда ты… разрешил мне». Балдуран стал ярче на фоне текучего лилово-синего потока. Почти таким же реальным, как гитьянки. «Из монстров получаются лучшие сторожа». Император скрипнул бы зубами, но острые крючья между щупальцев непригодны для этого звука. Слишком человеческого. Будь оно все проклято. «Я заберу его силу и уйду. Мне нет дела до того, что Она сделает с городом». Он лгал, и знал, что бессмысленно лгать самому себе. Тогда добавил правдивое: «Возможно, я смогу использовать этот… источник псионики. Но что дальше? Мне не под силу уничтожить Ее в одиночку». «Монстры могут быть защитниками». Балдуран вновь померк на фоне гитьянки. Тот издал шипящий звук, вероятно, желая уже убить самого себя, только бы не оказаться во власти иллитида. Снова рабство. Или вроде того. Интересно, существовало ли в лексиконе гитьянки слово «ирония»? Император сомневался. Они, если верить, знаниям Старшего Мозга, были удовлетворительными рабами, но не более того. Освободившись, они остались примитивны и узконаправлены. Ирония — слишком сложный концепт для тех, кто учится только воевать. Император приблизился к гитьянки. Магические оковы прочно удерживали его, и все же мускулы снова натянулись в бессильном спазме злобы, когда щупальца прикоснулись к лицу, к черепу. Императору раньше не приходилось прокусывать черепа гитьянки, кости казались прочными, зато удивительно удобной формы. Идеальная пища — их выводили тысячелетиями, и зеленокожие тела сохранили следы мастерства бывших хозяев. Она — Старший Мозг, что держал Императора в темноте своей воли, — требовала артефакт с заточенным внутри псиоником. Она не получит ничего. «Твой город». «Наш». Призрак Балдурана ухмылялся. «Среди зараженных было несколько… подходящих особей», — проговорил Император, отталкивая гитьянки и отстраняясь. — «Я мог бы контролировать одного или двух…» Он уже знал, что ответит Балдуран. Очередное: «Нет». Контроль не годился. Император и сам это понимал, теперь, когда вернулись воспоминания, перед мысленным взором мелькнуло лицо герцогини Стелмины. Он не желал покалечить ее, только слегка направить наиболее естественным для себя образом. Но получилось то, что получилось. С тех пор он создавал рабов только из тех, кого приговаривал к смерти — тех, кого назойливый, раздражающий (это все еще я, это часть меня) призрак считал достойным подобной участи. Что ж. Император ухмыльнулся себе же. «Ты — я — не всегда сражался мечом. Иногда словами. Думаю, получится». Он должен будет направить силу гитьянки. Запутать и заморочить стражей пленника, чтобы они не мешали. «Стань другом тому, кого выберешь». «Стань человеком. Настолько, насколько сможешь». «Вероятно, я должен благодарить тебя, рудимент, за это раздвоение личности». Балдуран не спорил. Императору оставалось только сфокусироваться на зараженных, благо дотянуться несложно — личинки образовывали тонкие нити. Он освободит нескольких от Ее воли. А потом постарается стать… Другом, как сказал Балдуран. Демиплан исказился. Где-то снаружи, по ту сторону артефакта, наутилоид разваливался на куски: хитин лопался от огня и шел трещинами. Щупальца колотились в предсмертной агонии. Корабли были живыми — и этот умирал; а значит, погибнут и все на его борту. Самое время явить первое чудо. Призрак Балдурана исчез, но Император ощущал его частью себя, как никогда прежде. Император направил псионику и задержал падение одного, затем второго, третьего и четвертого из тех, кого выбрал. Ему потребуется все доверие этих созданий. Самое время превращаться в героя в сияющих доспехах. «Посмотрим, что получится». В конце концов, понимал Император, ему придется сказать правду — но не сейчас, не прямо теперь, позже. Чем дольше избранник не знает о чудовище за образом героя, тем лучше. Из монстров получаются лучшие защитники, и это правда — но только если пересилить себя и довериться монстру. И если сам монстр найдет в себе силы довериться.