Гладко

У них все было нормально. Ровно до тех сраных пор, пока на очередной тусовке, начавшейся в кафешке и закончившейся у Мины дома, они не сыграли в Фанты. Казалось бы, ничто не предвещало беды. Что такого могло там быть, даже с пометкой 18+? Все люди взрослые, ебаться пробовали. Кацуки ехидно потягивал джин-тоник, наблюдая за краснеющим Деку, вынужденным раздавать пошлые комплименты всем присутствующим. Не сдерживаясь, гоготал, когда Урараке выпало признаваться в трёх своих фетишах. А потом Киришиме попалась карточка с безобидным «покажите двум игрокам подборку любимого порно», и Кацуки знатно прихуел. В сраном «избранном» на порнхабе у Киришимы было много всего. Но взгляд Кацуки, привыкший подмечать детали, зацепился за общий для всего сохраненного тэг. «Гладкие». Сука. Он залип, листая ролики, и Баку-банда ржала в голос, пока Киришима смущённо чесал затылок в ожидании своего девайса, а Кацуки прилагал ебейшие по всем меркам усилия, чтобы не помрачнеть и никого не взорвать. Ему хватило выдержки надменно фыркнуть и вернуть Киришиме телефон с фразой «так и знал, ничего интересного». А потом свалить, не дожидаясь своей очереди в фантах, сославшись на срочное сообщение из агентства. И сейчас, когда часы показывают половину пятого вечера, Кацуки ждёт. Ждёт шагов на лестничной клетке, шума брошенной на пол спортивной сумки и неуклюжей возни в замочной скважине. Киришимы не было почти две недели. Проклятая командировка. Кацуки даже признавать не собирается, насколько соскучился. Сейчас его бесит, как Киришима долго мучается с ключами. Да и в принципе бесит: самолёт же приземлился в час дня, где потом этого придурка носило? Кацуки уже заебался тусить в этом ебаном халате на голое тело. — Я дома! По квартире словно солнечного света разлили. Кацуки мысленно хлопает себя по лбу — от этого голоса уголки губ вверх тянет. — Где тебя, скотина, носит? — ворчливо отзывается Кацуки, не двигаясь с места и плотнее подтягивая колено к груди, стараясь не выдавать собственного волнения в первую очередь перед самим собой. — О, ты из душа, — Киришима привычно принимает его грубость за приветствие. — Только вышел? — Два часа уже, — огрызается Кацуки. — Заебался чай тебе греть. — Оу, — Киришима понятливо ставит брови домиком, раскаиваясь. — Мне надо было подписать отчёт. Они оба прекрасно знают, о чём идёт речь. Кацуки не любит шляться в халате. И единственная причина, по которой он мог бы ходить в нем столько времени — халат можно легко и быстро снять. Буквально в одно движение. От Кацуки не укрывается, как взгляд Киришимы из секундно виноватого становится голодным, предвкушающим. — Ну и? — Кацуки знает, что сейчас ведет себя по сучьи и продолжает это делать. — Езжай дальше, ебись со своим отчётом. Киришима наклоняет голову к плечу, искря лаской в красных глазах, подходит к Кацуки, садится перед ним на пол, и примирительно потирается лицом о лодыжку: — Ну зачем ты так, — короткий поцелуй выше щиколотки обжигает. — Знаешь же, день в день закрывать положено… А потом Киришима замирает, и Кацуки имеет удовольствие видеть, как его зрачки становятся шире, а ноздри раздуваются, словно для осознания сейчас слишком мало воздуха. — Баку-бро… — Киришима неуверенно проводит кончиком носа от щиколотки до колена Кацуки, очевидно, проверяя свою догадку, и его дыхание становится ещё более шумным. — Серьезно? Ты же… Кацуки выразительно закатывает глаза. Да, говорил, что это блядски. Не слишком-то мужественно. Бабское дело. И вообще ничего красивого в этом нет, будто повзрослеть забыли. Будто малолетки неполовозрелые. Скулы предательски печет, и этот румянец выдает его с головой. Киришима восторженно лыбится, сверкая своими треугольными зубами: — Что, правда-правда? — он прижимается щекой к ноге Кацуки ещё раз, протирается вверх-вниз, скользя по гладкой коже, и видно, как его стояк мгновенно натягивает ткань плотных шорт. Осознание, робкое и жадное, плещется в красном, когда Киришима переводит взгляд на бедро Кацуки, не закрытое полой халата. — Что… И там? Кацуки цыкает. Недовольно. Презрительно. Но Киришима все равно понимает правильно. Голодно стонет, упирая голос в колено Кацуки, едва закусывая нижнюю губу и стискивая пальцы на ножках стула так, что дерево похрустывает. Кацуки от этой картины прошибает током. — Руки помой хоть, — ворчит он, из последних сил делая вид, что происходящее его не слишком интересует и в паху жарко вовсе не поэтому. Киришима ураганом бросается к раковине, и Кацуки недовольно морщит нос, пока он наспех драит упрочненные руки средством для мытья посуды едва ли не в кипятке. Возвращается таким же бешенным вихрем, хватается горячими ладонями за лодыжку Кацуки, разворачивая в сторону, мгновенно обеспечивая себе доступ, и Кацуки едва успевает зацепиться рукой за столешницу, чтобы сохранить равновесие. Впрочем, сзади подоконник и можно опереться спиной. — Боже, — Киришима не сдерживает возгласа, любуясь видом, и у Кацуки от его восторга и собственного смущения в животе сводит. — Так… Так классно! У Кацуки от этого восхищения за ребрами жжется. Чтоб его! Это странно, жутко стыдно быть вот так напоказ да ещё и… — Ведь не бритвой? — с придыханием спрашивает Киришима, едва касаясь подушечками пальцев ныне невидимых краешков бывшего треугольника волос, и Кацуки чувствует, как румянец расползается пятнами по щекам и шее: — Воск. Киришима гортанно рычит и жарко дышит, так, что яйца сводит, и Кацуки сам вздрагивает от возбуждения. Невесомо очерчивает основание члена, где так непривычно ощущать холодок его дыхания: — Можно? От его носа до паха Кацуки едва ли пять сантиметров так что что уж спрашивать. Кацуки заставляет себя фыркнуть: — А для кого оно, блядь? А потом приходится закрыть себе рот запястьем, потому что Киришима и то, как он осыпает поцелуями промежность Кацуки — вовсе не то, на что можно смотреть молча. Голая кожа вдруг чувствительна до предела, и Кацуки задыхается, когда прикосновения становятся слишком частыми. Киришима же кайфует самозабвенно: то гладит, то целует, то едва прихватывает зубами, то вдруг отстраняется, рассматривает любующимся взглядом, перекатывая в пальцах яйца Кацуки и поглаживая не прикрытый светлыми волосками средний шов. — Красиво, — горячо выдыхает он, и у Кацуки от этого едва сердце не останавливается. — Так гладко получилось. Ты сам? А это уже сердечной приступ чистой воды. Потому что самому было пиздец как неудобно даже читать. — Для меня, да? — Киришима легко угадывает ответ просто по стиснутым челюстям Кацуки и снова утыкается носом куда-то под яйца. — Офигеть. Я счастлив, честное слово! — Ты можешь просто молча выебать? — шипит сквозь зубы Кацуки, не в силах получать столько восторгов за раз. Потому что его самого разрывает на части. Кроет от отброшенных принципов, от ощущения собственной уязвимости и невероятной гордости за радость Эйджиро. Не зря, блядь! Угадал, пересилил себя, едва не сдох со стыда у этой ебучей студии депиляции, извелся за эти сраные два часа, пока Эйджиро возился с отчётом и вот он результат, от которого трясутся поджилки и внутри все полыхает. Конечно, просто потрахаться сейчас не опция для Киришимы, дорвавшегося до касаний. Он словно задался целью свести Кацуки с ума своими облизываниями, укусами, поглаживаниями, и в голове все плавится, пока Киришима заново исследует территорию. — Поверить не могу, — захлебывается Киришима собственным дыханием, прижимаясь губами ниже локтя Кацуки. — Весь. Ведь весь. Халат брошен на пол еще на первом шаге по пути в спальню. Киришима на нем, правда, едва не поскальзывается, но им удается обойтись без происшествий. Свежее постельное белье встречает их запахом дорогущего кондиционера, который сейчас не имеет никакого значения. Кацуки не понимает. Ни Киришиму, ни себя. Но как-то и похуй. Потому что странно, как отзывается вибрацией по телу каждая фрикция, сделанная Киришимой промеж гладких, вымазанных в смазке, плотно сжатых лодыжек Кацуки. Багровая блестящая головка резко контрастирует со светлой кожей, и больше всего сейчас Кацуки хочет видеть, как щель на ней прольется белесой спермой. Пальцы Киришимы то упрочняются, то смягчаются — причуда стежит, и то же самое сейчас с Кацуки — едва хватает сил кусать губы так сильно, чтобы контролировать треск в ладонях. Под острыми когтями упрочнения расцветает мехенди царапин и тени синяков, которых Кацуки не чувствует, мучаясь лишь жаждой более плотного контакта. Киришима кончает как всегда: обильным выстрелом куда-то в область шеи Кацуки, в последний момент отдернувшего голову назад, чтобы не запачкать лицо, и на груди сразу становится мокро и немного липко. Киришима отпускает ноги Кацуки, нависает, вожделенно размазывая капли к животу, а затем еще немного ниже. Кацуки морщится, но забывает о гримасе, когда вязкость клеится в ложбинки ниже тазовых косточек, и Киришима обжигает дыханием головку его члена. — Не подавись, — бросает Кацуки сквозь стон. Киришима хихикает, зная, что сарказм в тоне Кацуки такая же неотъемлемая часть жизни, как облака на небе, и игриво проходится языком. Его ласки скорее ленивые и любующиеся, и Кацуки в очередной раз мысленно клянется себе не позволять Киришиме кончать первым. Потому что пребывая в послеоргазменной дымке, Киришима вовсе не торопится с темпом и интенсивностью, больше развлекаясь и порой подливая масла в огонь щекоткой. Сука, никогда не торопится! Оргазм приходит медленный, жгучий, опаляющий не только член спермой изнутри, но и горло жадным, полным нетерпения стоном, который Киришима с улыбкой сцеловывает перепачканными в интимной смазке губами. Потолок двоится в глазах, и сердце стучит привычно счастливо и громко, пока Киришима жмется всем телом, наваливаясь сверху, а Кацуки не чувствует никакого желания его спихнуть. Жарко. Хорошо. Как обычно необъяснимо глупо и легко. И почему-то в очередной раз не стыдно. — Ты долбоеб, — с неосознанным обожанием произносит Кацуки, когда Эйджиро облизывает мочку его уха. — Правда долбоеб. — Но тебе же нравится, — парирует Киришима, прокрадываясь поцелуями по линии челюсти к губам, и Кацуки не сопротивляется, размыкая губы. Сперма и смазка начинают подсыхать, неприятно тянут кожу, и хочется скорее стереть их или хотя бы закутаться в простынь, чтобы потом ворчать на Киришиму, что это по его милости постельное белье теперь надо стирать. Планы рушатся: Киришима снова гуляет шагающими движениями пальцев по торсу Кацуки, обходя места, где раньше были пусть и незаметные, но все-таки волоски: — Откуда ты знаешь? — неловко спрашивает он, дойдя наконец до лобка, и нервы Кацуки снова дергает смущением: —Я умный. А ты нет. Киришима усмехается под нос, не принимая колкость близко к сердцу: — Ты меня любишь. Кацуки вздыхает, безысходно и честно, потому что отрицать это бесполезно. Не любить такого, как Киришима нельзя, и эта рыжая сволочь бессовестно этим пользуется. — Я хочу еще, — подытоживает Киришима, — Можно мы потом ляжем, и я тебя всего вылижу? Везде? Кацуки жалеет, что стояк уже прошел: кровь слишком легко приливает к щекам. Приходится цепляться к словам: — Потом? Теперь очередь Киришимы смущаться: — Я есть хочу. Кацуки смеется в голос, пока Киришима ерошит свои волосы. Вроде бы не первый месяц вместе, а Киришима все равно стесняется того, как на него нападает голод после секса. — Ну, хули, — Кацуки садится на постели и пихает его в плечо. — Зря готовил, что ли. Киришима сгребает его в объятия, шумно дышит в шею, и Кацуки отлепляет его, чтобы поцеловаться уже наконец нормально, а не играть во все эти телячьи нежности. Вкус собственного члена ему не нравится, но за ним есть солоноватый, водянистый вкус слюны Киришимы, и это сродни глотку из родника в жаркой пустыне. — Кацуки... — Киришима опять где-то за границей их общей независимости, привязчивый и нежный, и Кацуки в очередной раз сдается: — Эйджиро.