Without you

Подъезд встречал привычной тишиной. Порой казалось, что тут совсем никто не живёт, но влажные следы на ступеньках намекали, что кто-то всё-таки прошёл здесь совсем недавно. Гробовая тишина же утверждала, что варить глазам – ошибка. Глаза говорили, что тишина обманчива. В любом случае, Хёнджин уже пришёл и он, к сожалению или к счастью, здесь всё-таки живёт. Пропустив Чанбина вперёд и вручив ключи, Хёнджин отошёл немного назад, ближе к лестнице, полностью игнорируя закатывающиеся глаза и усмешку. Ничего смешного он не видел, хотя паника так и не завладела им, как при первой попытке попасть домой, потому что рядом был Чанбин. Вряд ли слишком довольный тем, что его вообще сюда привели, до жути уставший и, наверное, уже не такой внимательный и осторожный, как днём, но по прежнему вооруженный и сильный. Дверной замок проворачивается с третьей попытки. Чанбин кивает Хёнджину и пропадает за приоткрытой дверью. Зажигается свет. Около минуты Хёнджин просто стоит, вслушиваясь в шорохи и скрипы, доносящиеся из квартиры, но ничего такого, что намекало бы на драку или бег не было. – Заходи, – черная макушка высовывается из проема и тут же в нём пропадает. Хёнджин следует за ней, запирая за собой дверь на все возможные замки. На всякий случай, – никого нет. И да, я осмотрел всё, даже под кроватью проверил! Из-за тебя, между прочим, головой ударился. – Так вот что это был за полый звук, – сдержаться было невозможно, на лице просияла игривая ухмылка. Стало намного спокойнее, словно гора с плеч. Дома никого, во всём виновата лишь его дурацкая паранойя. Может, и не так страшно продолжать жить здесь? – Не общайся больше с Минхо, – обиженно фыркнул Чанбин, закатив глаза в который раз за их встречу, – я ради тебя, значит, припёрся сюда после смены, а вместо этого ты мне язвишь? Не так со спасителями разговаривают. – Не обижайся, – Хёнджин потрепал по голове военного, легко приобнимая его за талию и заглядывая в глубокие чёрные глаза, поблескивающие в свете лампы. Было забавно ощущать, насколько на самом деле он выше Чанбина при всей его силе и порой весьма устрашающем виде. Пару раз дёрнув бровями, Хёнджин опёрся рукой о стену над Чанбином, хватая того за подбородок и заставляя поднять голову к себе. Впрочем, буквально через пару секунд, его руку подбили и почти в то же мгновение заломали, а сам он оказался прижат к стене, и, если честно, немного ударился подбородком, но вида не подал, – всё-всё, понял. Виноват, прости, – плечо уже начинало ныть, а то, с какой силой, хотя она явно старательно сдерживалась, военный давил на спину, вынуждало несколько обрывисто выдыхать. Неприятно, хоть и не больно. Не хотелось оказаться на месте тех, с кем он работал серьёзно. – И что ты понял? – Чанбин явно улыбался, это было слышно в ехидном тоне. – Что тебе не нравится, когда говоришь, что у тебя в голове пусто, и эй, я же извинился, – и всё же неприятное ощущение отступило. Хёнджин повернулся к военному лицом, потирая руку и обиженно надувшись, – ты всю романтику убил. – Так это была издёвка или романтика? – Со хмыкнул и, засунув руки в карманы, опёрся о стену напротив. В любом случае, находились они близко, потому что в коридоре Хёнджина места едва хватало на двоих человек. Тем более в объемной верхней одежде. – Романтика с каплей издёвки. – Ну да, конечно, – несколько секунд они стояли молча. Интересно, что с ним даже молчать было спокойно и совсем не неловко. Даже приятно. В груди не зудила навязчивая идея найти любую тему, лишь бы прекратить эту душащую тишину, – здесь останешься? – Ну, – Хёнджин задумался. Навязываться и обременять военного ещё больше не хотелось, он и так для него многое сделал, но и видеть свою теперь уже какую-то совсем иную квартирку желания как такового не было. Тем более, одному. Раньше ему казалось, что она была достаточно «живой», чтобы спрятать в себе Хёнджина, дать утешение и мнимое чувство безопасности, которое он лелеял и цеплялся, как за то, что держит его на плаву. Но оно испарилось. Не было уже ничего особенного в полностью завешанных всяким стенах, в маленькой кухне уже не попьешь чай без вечных сомнений по поводу своего одинокого пребывания в квартире. Возможно, особенными до сих пор казались лишь слегка выцветшая фотография с деревом, да кактус. Вообще-то, он только из-за него и вернулся. Полить же надо, – да, останусь. Будешь чай? – Не сегодня, – Чанбин усмехнулся, глядя на время в телефоне, – ну я на связи, если что. И замок замени, как возможность будет, этому явно уже пора на покой. – Хорошо, – с мгновение помешкав, Хёнджин наклонился, едва касаясь губ военного, а затем затягивая его уже в более уверенный поцелуй. Желудок обожгло, а лёгкие приятно защекотало. В груди что-то сжалось. Не болезненно, совсем иначе. Как-то, как у него ни разу до Чанбина не было. Влюблённо, наверное? Когда дверь за ним закрылась, стало холодно. Настолько, насколько Хёнджин ожидал и думал, что был готов, но нет. По телу пробежала дрожь, собственная комната напоминала ему обо всём плохом. Пятно на простыне въелось, наверное, даже в матрас, но денег менять его не было. Вдохнув, а затем медленно выдохнув, Хёнджин взял кружку, и, стараясь не принюхиваться к аромату кофе, который теперь ассоциировался только со смертью, вылил его в раковину. Там же замочил кружку, наполнив горячей водой до краев, затем повертел в руках кактус и полил его, подумав, что действительно пора. Простынь смялась и была закинута в старенькую стиральную машину, которая тут же загромыхала, начая свою работу. Уже всё равно на шум и соседей. В матрас действительно въелся кофе, но, проигнорировав этот факт, Хёнджин постелил новую простынь. Новая – это громко сказано, конечно, потому что в двух местах она уже была как порвана, так и небрежно зашита. Дома было прохладно. По полу гулял сквозняк, но ему было не пробраться сквозь плотные спортивные штаны и толстовку. Идти закрывать форточку на кухне было лень, потому что всё равно не по пути. Аппетит так и не вернулся. Он не выполнил единственное правило Чанбина, и, если уж быть до конца честным, о еде даже не вспомнил, за что вина больно уколола его куда-то в область солнечного сплетения. Устало упав на кровать, Хёнджин посмотрел на потолок. В его комнате не было настолько плотных штор, поэтому идеальной темноты достигнуть не удавалось. Пятна, образовавшиеся во время потопа, устроенного старушкой после смерти, слегка пожелтели, а покрытие, наверное, скоро грозилось облупиться и осыпаться. Удручающая картина. Ком вновь образовался в горле, мешал размеренно дышать. Стало страшно. Буквально чуть больше суток назад ему позвонил Минхо. Сутки назад они сожгли когда-то живого человека. А сами разошлись. Занимались своими делами, лежали, пили, смеялись, радовались тому, что они, в отличие от безымянного мужчины, живы. Быть может, он заслуживал смерти. Но заслуживал ли Минхо становиться убийцей во второй раз? Заслуживал ли Хёнджин оттирать от пола чужую кровь, задыхаясь от страха, вины и безысходности? Заслуживал ли Чанбин ставить под угрозу свою карьеру и свободу знакомых людей? Может неважных, не близких, но знакомых. Он же горел тем, что делает, что защищает людей. Гнить в тюрьме не заслуживал никто из них троих. Теперь кто знает, сколько продлится эта свобода? День? Два? Может, месяц или даже всю жизнь? Но почему же из-за таких, как мужчина, не заслуживающий имени, они вынуждены перед сном бояться и загружать голову приводящими в ужас мыслями? Это несправедливо. Мир вообще несправедлив к тем, кто всё ещё от него что-то ждёт. Взгляд Хёнджина переместился в окно. За многоэтажными зданиями прятались окольцовывающие город стены. Они не были такими уж высокими, но Хёнджин никогда не видел мира за ними. На последних этажах многих зданий открывался вид на.. пустоту. Поле, такое же бессмысленное и полное жухлых на вид растений, но за ним, где-то совсем вдали – лес, едва виднеющийся в дымке постоянно нависающего смога. Длинный, наверное. Он не был уверен, потому что в любом случае денег на интернет редко хватало, даже просто чтобы пообщаться, а выходить в мировую сеть – значит подвергать себя вполне ощутимому риску. Хёнджин плохо разбирался в технике и всякими, как говорили его одноклассники, хакерскими штучками, поэтому точно попался бы при первой самостоятельной попытке посмотреть на мир хотя бы сквозь экран. В школе географию он успешно прогуливал, а тройку получил за «красивые глазки». Впрочем, ни разу в жизни она так и не пригодилась, поэтому сожалений не возникло. Какая разница, какой там на горизонте лес, если он не может к нему приблизиться? Неожиданно в комнате раздался рингтон. Поворачиваться не хотелось. Вдруг это Дохён звонит, чтобы погнать Хёнджина на работу уже завтра? Тогда придётся ответить и, даже если он согласится выйти, выслушать пару нелестных слов в свой адрес. Однако любопытство всё же взяло верх и, к великому сожалению, Хван оказался прав. Звонил администратор. Причем весьма настойчиво, потому что первый проигнорированный звонок ему ничем не помешал попытаться вновь. Пришлось ответить. – Ты время видел? – Хёнджин чувствовал, как начинает раздражаться. Это всегда происходило, стоило ему оказаться на работе в предвкушении новых и вполне постоянных проблемных клиентов, но Дохён отлично справился и сам. – Выходи завтра на работу, Юнхо на больничном. – То есть ему можно поболеть, а мне нет? – не скрывая недовольства, спросил Хёнджин, прожигая ни в чем не повинный потолок взглядом. – Это не обсуждается. – На вопрос не ответишь? – Иначе я тебя уволю, Хёнджин. Ты хороший сотрудник, ответственный и пунктуальный, но незаменимых нет. Рабочие места никогда не остаются незанятыми слишком долго, – тон администратора слегка смягчился, но вот слова заставляли напрячься сильнее, а жгучее желание послать его куда-нибудь подальше пульсировать, вертясь на языке. – Да ладно? Ты что, серьезно? – Хёнджин вскочил на кровати, разведя руками, но тут же сжимаясь, чтобы случайно не задеть кактус, – а вдруг я тут с температурой валяюсь? Умираю? – Судя по голосу: живее всех живых, – в динамике послышалась усмешка, – так выйдешь, или нет? – Выйду, – сквозь зубы ответил Хёнджин, тут же сбрасывая звонок и немного грубее, чем стоило бы, кидая телефон на тумбу. Нужно отдать должное Дохёну, тревога сменилась ещё более навязчивым раздражением, плескавшимся в груди и явно не собирающимся позволять Хёнджину уснуть в ближайшее время. – Вот же тварь, а, – выругался Хван, расстегивая толстовку и кидая её на стол. Теперь хотелось плакать. Не от грусти, нет, в его голове не осталось и следа прежнего уныния. От злости. От того, что выплеснуть её некуда, а держать в себе чертовски сложно. Подумать только, ему угрожают увольнением. Ему. Тому, кто за все эти годы на официальном больничном был всего раз, а пропускал, дай бог, дней пять за всё время! Где ж Дохён ещё собрался взять такого сотрудника? Да Хёнджина вообще всеми силами беречь нужно! Но в чем-то администратор был прав. Без него они обойдутся и неважно, будет ли хуже. Не пропадут. Хёнджин не незаменим, не уникален и не идеален. Кто знает, сколько потом ему придется искать работу? А ведь деньги нужны уже здесь и сейчас. Небольшой долг за квартплату сам себя не погасит, еда не прибежит в его дом по случайности, одна и та же одежда не может носиться вечность. Злость и чертова обида, собиравшаяся, видимо, жить с ним до конца дней, а может и больше, накрыли его, но лить слёзы из-за этого он не собирался. Вот ещё. Заснуть получилось через пару часов. Утро же было вполне обычным. Да весь рабочий день Хёнджин провел, словно кто-то засунул его в аквариум, а все вокруг – за его пределами, отделенные слоем воды и плотным стеклом. С Дохёном он показательно не обмолвился и словом. Тот пытался что-то ему сказать, даже дружескую беседу завёл, монолог, если быть точнее. Но сдался быстро, поэтому оставшуюся половину дня лишь недовольно поглядывал на Хёнджина, который продолжал упорно делать вид, что администратора не существовало и вовсе. Один раз даже почти ударил его дверью, когда выходил, и очень жалел, что реакция была быстрее сознания, и дверь он придержал ценой боли в плече. Немного потянул. Но, притворившись, что ничего не случилось, раздосадованно фыркнул прямо в лицо удивлённому Дохёну. Хоть что-то приятное. Людей было не особо много. Настолько немного, что бо́льшую часть дня Хёнджин провёл в попытках не уснуть прямо на рабочем месте. Удивительно, но как таковой тревоги не было. Точнее, она, конечно, напомнила о себе в середине дня и около часа не отпускала, из-за чего каждый случайно брошенный в свою сторону взгляд Хёнджин расценивал несколько неоднозначно, но, в целом, всё было не так плохо, как он рисовал себе перед сном. Терпимо. Вечером его как обычно встретил Чанбин. Несколько недовольный и, может, даже немного взволнованный. Но объяснять он отказывался, заявив, что это рабочие проблемы о которых думать вне смены желания не возникало. Что ж, Хёнджин сильно не настаивал, разве что, в обмен на это, всё-таки затащил военного на чай. К тому времени, как они поднялись на шестой этаж, Чанбин уже успел немного повеселеть, оживленный крайне эмоциональным рассказом Хвана об «этом ублюдке Дохёне». Наверное, им обоим стало немного легче. Хёнджину было необходимо высказаться, высвободить это раздражение, а Чанбину отвлечься. В конце концов, выслушивать проблемы других было проще, чем мусолить свои собственные, особенно, когда это было бесполезно. А по виду Чанбина это было именно бесполезно, потому что всё, что он делал – переживал. Это было видно по движениям, немного потерянному взгляду и даже чуть более ускоренному шагу, чем обычно. Таким Хёнджин его ещё не видел, но что поделать, у каждого бывают неудачные дни. Пили чай они долго, говорили, наверное, на неуместно трудные и спорные темы, но, благо, хотя бы не ссорились. Иногда молчали. Думали о своём, что-то вспоминали и формулировали более спокойный ответ. Оказалось, на некоторые вещи они смотрят даже слишком по-разному. Например, Чанбин считал, что с близкими по крови родственниками отдаляться нельзя ни в коем случае, нужно помогать им, даже если они «какие-то не такие», просто потому что это твой дед, бабка, мать или кто там ещё мог быть. Это объясняло, почему он, даже уехав достаточно далеко от родителей, всё ещё не мог расстаться с фотографией с ним и его матерью. Отнюдь не из-за любви или тоски по воспоминаниям, которая может и была, но сейчас едва ли что-то значила. По крайней мере, такой вывод сделал Хёнджин. Он, в свою очередь, считал, что кровная связь – просто что-то данное, но необязательное для того, чтобы её сильно оберегать. Неважно, какой дальности или близости родственник, главное – не набор ДНК, а личность. Под полночь вообще накатило. В темное время суток всегда становилось хуже, но Хёнджин любил темноту, несмотря на её изъяны. Помимо всего самого плохого, в ней осмеливается робко показаться то сокровенное, что всегда скрыто за толстой стеной. То, что постоянно пытаются убить, надломить, порвать и растоптать холодные руки, слова, взгляды. Поэтому оно прячется за стеной. Хёнджин тоже хотел бы так уметь. –Я понял, что ты не жалеешь, но у тебя нет ощущения, что ты делаешь что-то не так? То, чего не должен делать, как порядочный военный. Полицейский когда-то, – взгляд Хёнджина был тяжёлым, но ничего не требующим и не ждущим. Он злился. Не на кого-то определенного, так, на обстоятельства, на своё существование и рождение, на погоду, из-за которой вынужден был кутаться в плед даже в кое-как отапливаемой квартире, злился и винил всё вокруг, проглатывая обиду. Если честно, он изначально не хотел затрагивать эту тему, но раз поднялись весьма личные вопросы, этот неосознанно тоже вырвался сам собой. – Мой долг – защищать жизни людей. Тот мужчина уже её лишился, так что мне оставалось не дать пропасть ещё двум. Может, тот человек никогда и не жил, или умер несколько лет назад, зачем мне беспокоиться о том, кого убили намного раньше, когда я здесь и сейчас? Как-то же он докатился до преследования людей и кто знает, что по его сценарию происходит дальше. Смерть, знаешь, как вирус. Один морально убитый человек обязательно когда-нибудь убьет другого. В любой форме. Минхо правильно сделал, что сохранил свою жизнь. Ты правильно сделал, что помог ему сохранить свою жизнь, – голос Чанбина в один момент стал более спокойным, приглушённым и теплым. Не таким, когда они спорили о ерунде. – Ты говоришь это только потому что меня это волнует, – Хёнджин нахмурился, откинувшись на хлипкую спинку стула. – Это не так. Да, я считаю, что каждый заслуживает шанса на исправление, но у Минхо особо выбора не было. Он не сделал ничего плохого, и, наверное, в праве говорить об этом только судья, но что поделать, если он не узнает, – Чанбин пожал плечами, отрываясь от разглядывая полупустой кружки чая, – не думай об этом слишком много, Хёнджин. Главное, что не умер Минхо, не так ли? – Верно, – на выдохе ответил он, слабо кивнув. Действительно хорошо, что не вышло наоборот. Хоронить своего буквально ближайшего человека в мире Хёнджин готов не был, – это было бы ужасно. Знаешь, я каждый раз думаю, что хотел бы умереть первым из нас двоих. Ну, теперь троих, включая тебя. – Эгоист, – в голосе не было осуждения. Может, проскользнула даже тень понимания, либо же Хван просто на это надеялся. – Да, – отрицать смысла не было. Тишина продлилась достаточно долго, чтобы кружки успели опустеть, а время – перевалить за полночь. Во вполне уютном молчании с Чанбином был один минус: Хёнджин не замечал, как переставал говорить или улавливать слова. Просто думал, копался в себе, словно их время никуда не спешило. Или же не думал совсем. Просто ждал, когда военный поставит в своей голове точку и вновь заговорит. В такие моменты он выглядел немного мрачнее. Чанбин весь был яркий и светящийся, даже спал так, будто источал тепло и поддержку каждую секунду своей жизни, просто дыша. Но когда он зарывался слишком глубоко в себя, то сам будто нуждался в руке помощи, хотя ни разу её так и не принял. По крайней мере, от Хёнджина, и он очень надеялся, что дело было не в нём. – Опять из-за тебя поздно спать лягу, – уже вставая, достаточно громко возмутился Чанбин. – Думай обо мне всю ночь! – Тогда я тебя просто возненавижу, – глаза раздражённо закатились, но улыбка на лице намекала на шутку и плохо сдерживаемую усмешку. – Да ладно, лучше не спать из-за меня, чем из-за своих проблем. – Ты тоже засыпаешь, думая обо мне, а не о проблемах? – Нет, я думаю о себе. Ты меня слушал вообще? Я же сказал: думай обо мне. Не о ком-то ещё, а обо мне. Так работает только со мной, – Хёнджин гордо задрал подбородок, довольно улыбнувшись, когда слух начал ласкать привычный смех. Он шёл Чанбину. – Ты собственник, эгоист и нарцисс, ты в курсе? – Это мешает тебе думать обо мне всю ночь? – Никак нет, – Чанбин выпрямился, приложив выпрямленную ладонь к виску. – Ну вот и всё, вали давай, – проводив военного до двери и дождавшись, когда тот выйдет в подъезд, Хёнджин помахал ему, – не забудь написать, как дойдешь! И помни, что ты не бессмертный, будь осторожен. Я всё ещё должен умереть раньше тебя, поэтому пока тебе этого делать нельзя, я пожить хочу. – Хорошо, я не умру, – Чанбин хихикнул, приподняв руки и явно сдаваясь под таким напором. – Обещаешь? – Конечно, – скрестив пальцы, заявил военный, не слишком стараясь скрыть это от Хёнджина, а потому срываясь с места так быстро, как только мог. – Идиот, – крикнул он ему вслед, полностью проигнорировав эхом разносящееся по подъезду «я шучу». С такими вещами Хёнджин шутки не любил. Дверь закрылась на замок. В душе – вновь приятная опустошенность с лёгким налётом смеси из самых отвратительных чувств, но игнорировать это уже не казалось нереальной задачей. Завтра, наверное, стоило навестить Минхо. После работы, может. Хотя Хёнджин был уверен, что не сумеет в одиночку зайти в его подъезд теперь, когда в голове навсегда отпечаталась картина стеклянных, наверняка всё же искусственных глаз, смотрящих прямо в душу. Они осуждали, винили, они не хотели гаснуть. Никто не хочет. Минхо, вообще-то, тоже не хотел, чтобы его преследовали. От этой мысли в груди вновь что-то воспламенилось, раздражая лёгкие и горло. Но сил злиться особо не было, поэтому всё, что осталось Хёнджину – мыть кружки и ждать встречи с безымянным мужчиной со стеклянными глазами в кошмарах. И он дождался. Непривычно быстро уснув, он в ту же секунду погрузился в страшный сон, от которого наутро остались лишь короткие размытые вспышки, да туман в голове. Ничего особенного и специфичного. Хотя иногда Хёнджину всё же было интересно, что на самом деле ему снилось, вдруг окажется, что он – какой-нибудь провидец, гадалка или потомственная ведьма, видящая исключительно вещие сны или говорящая с духами. Ну, хотя бы обычная ведьма, говорящая с духами. Но, заваривая себе подобие кофе, который, Хёнджин был раньше уверен, он не выпьет больше никогда, перед глазами предстал лишь взгляды Чанбина и Минхо, глубину глаз которых накрывало плотное стекло. Неживые. Искусственные. От навязчивой картинки едва удалось отмахнуться. Это всё Чанбин со своими шутками виноват. Теперь мозг Хёнджина уцепился за смерть и она преследует его даже когда он предпринимает попытки поспать. Днём, удивительно, зашёл на обед Минхо. Казалось, всё было нормально, ну или не очень, но за рамки допустимой нормы не выходило. – Всё хорошо? – тарелка жалобно звякнула, ударившись о стакан с соком, который успел принести Хёнджин несколько десятков секунд назад. Расставив всё, не особо беспокоясь о правильности или порядке, он опустился на стул напротив, заискивающе глядя в глаза напротив. – Я уже отвечал на этот вопрос, – сразу догадался о чём речь Минхо. Голос был ровным, говорил он на выдохе и с ощутимой ноткой усталости. – Ну да, – во избежание неловкости, взгляд опустился на пол. Грязный. Наверное, стоит протереть его через полчасика или около того, – может, мне дать тебе номер Чанбина? Это проще, чем звонить полиции, чтобы в итоге к тебе приехали два военных, решивших, что единственный, кого нужно наказать – это того, кто нарушил их покой, – Хёнджин хмыкнул, припоминая случай, который случился с его одноклассником, когда он был в старшей школе. В который раз он говорил об этом Минхо? Наверное, стабильно дважды в год он так или иначе касался этой темы. Ему всегда было интересно, чем закончилась эта история, но складывалось ощущение, что никакого хорошего финала там быть не могло. По крайней мере, от этого одноклассника ничего слышно не было вот уж года три, хотя жил он буквально в соседнем доме. Переехал, может? – Ты это к чему? – Минхо оторвался от поглощения риса, немного нахмурившись и, через пару секунд тишины, усмехаясь, – больше мне не доверяешь? – Идиот совсем? – Хёнджин развёл руками, искренне возмутившись. Да у него и в мыслях такого не было, – хочу, чтобы ты жив остался. Бесишь меня. – Взаимно, – его глаза раздражённо закатились, – не думаю, что он примчится ко мне так же быстро, как к тебе, но валяй, мне плевать, – Минхо протянул телефон, немного побитый, но далеко не такой старый, как у Хёнджина. Впрочем, пользовались им всё равно нечасто. Хван выхватил его так, будто бы Минхо уже собирался передумать, и, сверяясь по контакту у себя, вбил номер, самостоятельно подписав его как «Военный. Отвечать всегда». На это он получил лишь уставший вздох, но редактировать никто ничего не стал. – Прибежит, куда денется. Я за него ручаюсь! – Ага, хорошо, – в голосе сквозил нескрываемый сарказм, – и всё же, это как-то спонтанно. Он тебе что-то наплел про меня? Не верь ни единому слову, – Минхо не говорил серьёзно, это читалось в лёгкой полуулыбке, на спокойно лежащих на столе руках, в пальцах, которые не сжимали палочки до хруста. Но, Хван был уверен, вслух Минхо ещё долго ничего лестного в адрес Чанбина не скажет, но это было ожидаемо и вполне терпимо. – Да, он как раз говорил, что ты не мудак, но не переживай, я не повёлся ни на секунду, – в тон ему ответил Хёнджин, решая, что причину рассказывать не будет. Неловко как-то. Из-за какого-то сна он так всполошился, будто бы Минхо действительно собирался в скором времени умирать. Но он не собирался. Никто из них не собирался. И Минхо, и Чанбин были достаточно сильными, чтобы о них можно было не волноваться. Да и если постоянно думать о любом несчастном случае, который может произойти, то как тогда продолжать нормально жить? – Иди работай, – Минхо возмущается, наверное, слишком громко, но это выбивает из Хёнджина облегченный смешок. Возможно, всё действительно не так катастрофично, как казалось сначала. Да, страшно, несправедливо, опасно, рискованно и ненадёжно, но, наверное, они справятся с этим. Однажды Хёнджин должен забыть. Ночные кошмары на эту тему перестанут его посещать, тревожиться он будет о другом, а обида опять отступит на второй план, чтобы тихо гудеть где-то на фоне, но остаться проигнорированной. На плаву держаться не так легко, особенно по вечерам, после тяжелой смены, когда собственные всхлипы отражают холодные стены, напоминающие, что его крепость по прежнему осталась бумажной, с какой стороны на неё не посмотри. Порой от точки зрения не зависят некоторые вещи. Так бывает. Хёнджин успокаивает себя скучным «всё наладится» и не чувствует и доли искренности, но думает, что всё равно вынудит сознание поверить в свою маленькую ложь во благо. Помогает Чанбин. Находиться с ним легко, целовать – горячо и успокаивающе, касаться разгоряченной кожи, гладить круглые мышцы плеч и спины, чувствовать вес и близость чужого тела – безумно, но хорошо и безопасно. Это то, за что Хёнджин позволяет себе хвататься, как за спасательный круг, потому что чувствует – утонуть не дадут, даже если в один момент очень захочется. Забавно, но они это не обсуждают. Просто делают, потому что в словах нет ни нужды, ни уверенности. Действия более красноречивые. Взгляд Чанбина более красноречивый. Глубокий и поглощающий, горячий и ни на секунду не затуманенный, ясный, ведь иначе – никак. Иначе не так осознанно и четко. Хёнджину нравилось, что они не ставят точки, предпочитают запятые, знаки восклицания и вопроса, двоеточия и тире. Точки всегда что-то требуют: конца, завершения, загоняют в рамки и там же запирают. Но им всем уже хватит клеток и душащих ограничений – они оба понимают это. Сохраняют свободу, потому что в проверках на доверие больше нет необходимости, каждый тест был пройден в пугающем и жутком ноябре, холодной зимой, скользкой и колючей, неопределенной весной, в которую лёгкие облепляла то ли пыльца из парка в центре Сеула, то ли тревога с паранойей. Может, это была оболочка маленьких белых капсул, которые Хёнджин начал пить ещё в марте, потому что без них не мог сомкнуть глаза, когда находился один. Весной, вместе со слабенькой проклюнувшейся из затвердевшей земли травкой и маленькими деревцами, зацвели его кошмары. Яркие, красочные, запоминающиеся и безумно долгие, сводящие с ума своей реалистичностью и осознанием беспомощности, потому что трюки, которые подсказывали Чанбин с Минхо не помогали из них выбраться, не помогали забыть и перестать путать сон с реальностью. Таблетки тоже не помогали. Просто сильное снотворное, которому приписали кучу магических свойств. Но ни магии, ни чуда не существует. Зато вполне реальна зависимость. Без них Хёнджин не засыпал, разве что в руках Чанбина, чувствуя, как к матрасу его прижимают мускулистые руки, а рядом вздымается крепкая и теплая грудь. Но полное чувство безопасности – чудо, а чудес по прежнему не существовало, поэтому несколько раз за ночь Хёнджин просыпался, ворочался, погружался в короткий и некрепкий сон и так по кругу. Это выматывает. Отсутствие здорового сна сказывается на его весе, за месяц он потерял порядка четырёх килограмм, при том, что ещё год назад ему приписали небольшой недовес. Но в голову продолжали врезаться слова «всё будет хорошо», «когда-нибудь станет лучше», «плохое не длится вечно». Эффекта плацебо не последовало, потому что у жизни на Хёнджина были другие планы. Тем не менее, он никогда не был один, о нём заботились и помогали. Он старался отвечать тем же, потому что, как оказалось, не только у него трещала по швам иллюзия не счастья, но смирения с окружающим. Минхо теперь не позволял себя касаться вообще. Это обнаружилось случайно, в один тёплый майский вечер, когда немного отступил смог и дышать можно было полной грудью почти без последствий. Он просто запнулся, а Чанбин его поймал, но в ответ на попытку помочь под его глазом зажгли яркий «фонарь». Синяк растекся аж до скулы и болел, наверное, невыносимо. Минхо тогда впервые извинился перед ним и, кажется, был не менее растерян, чем кто-либо из них. Хёнджин старался его больше не трогать. В теплый майский вечер он понял, что дышать в Сеуле без последствий невозможно. Один вдох сегодня – рак лёгких через полгода. Каждое действие, каждая нерасказанная история ещё напомнит о себе и дело не в излишнем драматизме Хёнджина, который он смело себе приписывал каждый раз, когда истерика застревала в горле немым криком. Просто было плохо. Не только ему, всем. Наверное поэтому в последние пару месяцев они всерьёз завели разговор о том, чтобы свалить хоть куда, главное не Сеул. Не Корея. Даже если, вероятно, от границ они отойдут недалеко. Какая разница, когда и как умирать, если жить уже не особо получается? Впрочем, дальше разговоров не заходило. На словах все были смелыми, но на дело ещё нужно решиться. С Чанбином тоже что-то было не так. Что-то. Он никогда не объяснял, отмахивался, сваливал всё на неприятности на работе и не хотел «грузить своими проблемами», хотя Хёнджин впервые почувствовал, что хочет, чтобы его грузили проблемами. Не кто-то, а именно Чанбин. Кажется, он уже долгое время был таким, но жаркий приветливый май оказался испытанием безумно трудным. – Ты можешь довериться мне, я же не чужой для тебя, – Хёнджин стоял у дверей на кухне квартиры, в которой бывал теперь чаще, чем в своей. Чужая огромная футболка спадала с исхудавший плеч, раздражая ещё больше. Поправлять её уже надоело. – Да я и не говорю, что ты чужой, – голос Чанбина тихий, немного хриплый и уставший из-за тяжёлого дня. Сегодня, кажется, они задержали какого-то серийника, о котором Хван узнал только от военного и шугался каждого звука вот уже недели две, – просто... – Просто что? – Хёнджин заметно нахмурился, – ты же сам сказал, что это не тайна, так почему ничего не говоришь? Тебе же легче станет, если выльешь на кого-нибудь всё это дерьмо. – Ты и представить себе не можешь, как это дерьмо воняет. – Чанбин, да мне всё равно. Я хочу, чтобы ты тоже на меня полагался, – он подошёл близко, наклонился так, что их носы почти соприкасались, руки обхватили родные мягкие щеки, приятно согревающие отчего-то холодные ладони. С минуту они молчат. Просто смотрят в глаза, стараясь в них то ли утопиться, то ли не дать утонуть друг другу. – Прости, – Чанбин поворачивается, губами едва ощутимо касаясь поглаживающей его подбородок ладони, – я расскажу, хорошо? Позже, когда разберусь. Ну, или не разберусь. Просто когда станет чуть яснее, ладно? – Обещаешь? – Хёнджин хмурится сильнее, но улыбку сдерживать становится всё сложнее. В его руках не военный, а просто большой кот, который молча требует ласки, сам подставляет голову и трётся о руки так нежно, что щемит сердце. – Кончено. Я расскажу, правда. И ты, кстати, и так очень мне помогаешь, – его рука тянется к оголенной ключице, натягивает футболку, хотя дома совершенно не холодно, даже слегка душновато. Возможно, желание согреть и защитить в Чанбине врождённое, более глубокое, чем осознанная эмоция. Потребность. – Нарушишь обещание – я тебе это припомню, – но ни злости, ни раздражения не осталось. Обволакивающее предчувствие того, что всё ещё может наладиться было похоже на бред, самую глупую и наивную ложь, но такую сладкую, что оставалось смаковать её и наслаждаться, пока никто не вернулся в реальность, пока кошмары не разрывали воспалённый мозг, пока Чанбин мягко мычал какую-то незамысловатую мелодию себе под нос, крепко сжимая талию в медвежьих объятиях, а две кружки чересчур горячего для и так жаркого лета чая остывали на столе. Может, они к ним и не притронутся, белая керамика потемнеет, а разводам останется только на веки въесться в дно – это всё мелочи. Посуда заменима, жар, идущий от губ Чанбина – нет. Главное – безнадёжные попытки слиться в одно целое, спрятаться друг в друге, словно под толстым зимним одеялом в полной монстров комнате. Главное – надеяться, что вместе они сами переделают своё «плохо» в «хорошо», «наладится» и «стало лучше»