Without you

Япония встречала рассветным солнцем и лёгкой тошнотой, вызванной четырехчасовым укачиванием на невысоких волнах моря. Вопреки всем переживаниям, на землю они высадились целыми, живыми и не затопленными. Тепло, влажно и совсем не так, как в Сеуле. Всю ночь Хёнджин не спал. Сидел сначала на палубе, потом, когда стало уже совсем нестерпимо холодно и одиноко, перебрался в каюту, к ушедшему первым Джисону. Волны не убаюкивали, ночной полумрак довольно привычно никак не связывал Хвана с сонливостью. Только мысли песчаной бурей метались в голове, никак не успокаивались, не поддаваясь умиротворяющей атмосфере полного уединения с самим собой посреди воды, воды и снова воды. Время летит быстро, как бы долго, казалось, оно ни тянулось. Бесконечные покачивания вскоре сменились тем же, что провожало их из Пусана – портом и коротким инструктажем, который для Хёнджина и Минхо лично уже провёл Джисон. Довольный и перевозбужденный, но вместе с тем безумно уставший, он тараторил так быстро, много и подробно, что даже Минхо не успевал его заткнуть. В конце концов, спустя пару мучительно быстро прошедших часов Япония ослепила своими красками. Не идеальная по факту, но, на первый взгляд, безупречная страна приветствовала жарой и улыбающимися прохожими. Они о чем-то болтали, но, как бы Хёнджин того ни хотел, понять не мог. Деревья, шорох листвы, медленно плывущие по уже светлому небу облака, непередаваемый запах моря, ощущающийся здесь, на свободе, иначе – всё это будоражило и без того гонимую адреналином кровь по венам, натягивало на лицо глупую улыбку и помогало игнорировать острые песчинки в глазах. Нетерпение и ожидание чего-то бились в груди пульсом далеко за пределами сотни. Впрочем, эйфория продлилась недолго. Интерес ко всему «другому» быстро угас, а на его месте свила своё жуткое гнездо усталость и полное отсутствие жизненных сил на что-либо, кроме дыхания и медленного перебирания ногами. Джисон что-то объяснял и воодушевленно рассказывал, но сосредоточиваться на его речи выходило через раз. Что-то про Чана, немного про город и огромные цены на такси, которые ему потом возвращать другу, немного про местную еду (на этом моменте Хёнджина затошнило) и прочий бред, а может обсуждались действительно важные вещи, но всё это было фоном, далеко на заднем плане его крошечного вакуума из мыслей и неосязаемой пустоты от усталости и бессонницы. В Киото они ехали на машине. В прохладе и полной тишине, нарушаемой лишь сопением утомившегося Джисона. Минхо сидел на заднем сидении вместе с не совсем способным осознавать реальность Хёнджином, изредка косил на него взгляд, думая, что Хван не замечает. Но он замечает. Возможно, поспи он хотя бы несколько часов за последние сутки, смог бы это прокомментировать, но сейчас оставшейся энергии хватало лишь на молчаливое разглядывание непривычных пейзажей. Интересно, на самом деле, безумно. Красиво и живо. Нереально, словно во сне. Словно кошмары, мучавшие его много лет, решили дать измученному мозгу Хёнджина отдохнуть и насладиться мечтой хотя бы в грёзах. Чтобы, впрочем, вновь вернуть его в ад. Резко и оттуда, откуда не ждали. Но даже если так, пока Хван счастлив. Ровная дорога, монотонный тихий рёв двигателя, комфортная температура и бесконечная усталость всё же сыграли свою роль. Хван не заметил, как уснул. Ему снился Сеул. В кошмаре он очнулся в кровати Чанбина, а за окном – холод и непроглядная тьма, как это бывает, когда резко открываешь глаза посреди ночи. Всё, что он чувствовал – разочарование и нестерпимое одиночество. В кровати он лежал один. – Приехали, давай, харе дрыхнуть, – грубый толчок куда-то в ребра заставил Хёнджина сморщиться и без особой охоты открыть глаза. – Да че? Я больше не работаю, отвали, – лицо Минхо перед своим сразу внушило спокойствие и лёгкое раздражение. Не давящее, а родное и привычное. – Ещё как работаешь, но уже не в своей клоаке. – А в чьей? Где? – пальцы проходятся по глазам, смахивая выступившие слезы и соль от них, налипшую на ресницы. – В Японии, – осознание бьёт по мозгу спустя секунду. Сонливое настроение и головная боль отходят на второй план, они неважны и жить с ними Хёнджин научился уже давно. А вот жить в Японии – нет. Выскочив из машины и чуть не забыв сумку, Хёнджин осматривается. На часах, вероятно, что-то около трёх-четырех часов дня, если исходить из личных ощущений. Когда-то ясное небо постепенно затягивается тучами, предвещающий дождь, но, несмотря на это, Япония радует глаз и настроение ничуть не портится. Дождь – тоже хорошо. – Боже, я так рад, но так устал, – выдыхает Хёнджин, безустанно ворочая головой по сторонам, – но так рад. – Позже, когда время появится, обязательно заставлю Чана провести нас по самым красивым местам. Поверьте, в Киото есть где погулять и на что посмотреть! – Джисон, словно уже не в первый раз в другой стране, словно не мечтал о чём-то вроде Киото всю свою жизнь, сдержанно улыбался. Единственное, что выдавало его волнение – не особо успешные попытки стоять на месте и не дергать короткие рукава футболки, не теребить маленькую цепочку на широких джинсах и не кусать уже покрасневшие губы. – Но сначала нам нужно разобраться с работой? – Минхо скептически выгнул бровь. – Да. Никакого отдыха, пока не найдем способ отдать долг, – неловкий смешок прозвучал совсем не так грустно, как на самом деле выглядит их ситуация. Окажись некий Бан Чан плохим человеком, худший, из вариантов который может их ждать – продажа на органы. Хёнджин не хотел бы наконец достигнуть мечты и отдать при этом кому-то обе своих почки. Но Джисон Чану доверяет, а значит, как минимум, есть на кого спихнуть всю вину. И ох, как не повезет Хану, если загробная жизнь на самом деле существует. – Ну, он поможет. Думаю, у него уже всё схвачено! – Джисон легко толкнул Минхо в плечо, но, поймав на себе недовольный взгляд, тут же отошёл на безопасное расстояние, – надеюсь. – Лучше бы ему действительно всё предусмотреть, иначе долг мы вернём явно не в ближайшие десяток лет, – Минхо поморщился, – без гражданства, с документами, непрозрачно намекающими, что мы нелегалы с полным незнанием языка кроме самых базовых фраз. – Когда ты об этом говоришь, это звучит ещё хуже – вздыхает Хёнджин, поправляя лямку на плече, – словно все жизненные силы и позитив высасываешь. – Это называется быть реалистом. – А больше похоже на Дементора, – Хан игриво дёргает бровями. – Кого? – О, боже, только не говори, что ты не смотрел Гарри Поттера, – он наигранно расширяет глаза и закрывает рот ладонью, – нет, рил, лучше помолчи. Не понимаю, как можно было проигнорировать этот шедевр двадцать первого века. Потом посмотрим вместе с Чаном, он тоже большой фанат. Уверен, вам понравится. – Где он, кстати? – Скоро подъехать должен, – Джисон вытащил из кармана джинсов телефон и, что-то в нем быстро напечатав, убрал обратно. Спустя минут пять действительно показался мужчина, по размытому описанию похожий на их героя-спасителя, благодаря которому, в общем-то, они здесь находятся. – Привет, – тут же всполошившийся Хан почти снёс с ног мужчину, но тот, похоже, против не был. Яркая улыбка сияла на лице и сама по себе внушала ощущение чего-то хорошего. По крайней мере, на торговца органами похож он не был, а это уже было немаловажно, – ебать, не могу поверить, что ты существуешь в реальности, а не только в чате. – Я иногда тоже, – Чан ещё какое-то время смотрит на Джисона, но, видимо всё-таки заметив ещё двух зрителей, прокашливается, – ладно, потом поговорим. Итак, это твои друзья? А где ещё один? Если я не ошибаюсь, ты говорил про троих. – Да, там... Он приедет позже, в общем, – Хан покосился на Хёнджина, нервно посмеиваясь. – Привет. Спасибо, что выручил, мы всё отдадим, как сможем – разгоняя сгустившуюся неловкость, улыбнулся Хёнджин, протягивая руку, – Хёнджин. – Бан Чан, – крепкая рука уверенно пожала протянутую, – без проблем, я только рад помочь. Надеюсь, наши отношения будут завязаны на чем-то более теплом, чем выплата долга. – Минхо, – ограничившись коротким кивком и ещё более коротким рукопожатием, Минхо нахмурился, – не отходя от дела: проценты, сроки, условия? – Это не кредит, – мужчина усмехнулся, – вы, вроде, друзья Джисона? Я доверяю вам, поэтому как сможете – отдадите. В любом случае, если даже что-то непредвиденное мной произойдет, никуда от меня далеко вы не денетесь. – Ясно, – брови сводятся к переносице. Ни то угроза, ни то подбадривание висит в воздухе, но, возможно, это чувствуют только Хёнджин и Минхо. В конце концов, они незнакомые люди. – Ладно, поговорим о делах позже, я понимаю, что все устали. Пока пройдёмте, – Чан кивнул на подъезд многоэтажного здания. Красивое, чистое, с облагороженными клумбами вокруг. В них растут цветы. Обычные, наверное, самое простые, но они растут, их много и цвет их лепестков достаточно насыщенный, чтобы можно было считать их здоровыми. – Забавно, как на самом деле на Сеул все забили, – заметив, куда смотрит Хёнджин, недовольно буркнул Минхо, – никогда не видел там ни туристов, ни репортёров. – Думаю, не все места доступны глазам каждого. Ну, слои общества, все дела, – Джисон, отвлекаясь от тихого диалога с Чаном, пожимает плечами, – я имею ввиду, что главное в Сеуле – его центр, там, наверное, и гуляют всякие важные люди. – И на что там только смотреть? Сколько ни оглядываюсь по сторонам, Киото отличается, исключая мелочи, связанные с разными национальностями, разве что хорошим экологическим состоянием. По сравнению с Сеулом, конечно. Нет, это всё удивительно и от одного только темпа жизни тут начинает кружиться голова, но.. это не то, из-за чего город стоит так отделять от внешнего мира, – Хёнджин устало зевает, щупает на пальце измученное кольцо с ромашкой, надетое вновь по приезде в Японию, стараясь как-то переключиться от тревожных мыслей к успокаивающим действиям. – А никто и не говорил, что это город туристов. Просто чья-то прихоть – не более, – Чан открывает подъездную дверь, пропуская вперёд своих гостей, и, дав немного времени осмотреться и поглазеть на не слишком помпезный интерьер холла, вызывает лифт. Тот едет быстро. Куда быстрее, чем в старых домах Сеула, где он вообще есть. – Как-то паршиво понимать, что мы столько лет провели как скот в загоне только потому, что так кому-то там захотелось. С ограниченным интернетом, без многих инноваций, созданных просто, блять, для человеческого удобства. Здесь, вон, курьерам не приходится спины напрягать, чтобы развозить килограммы еды по стремным домам, тут курьеры – роботы, – словно вспомнив неприятные ощущения, Минхо касается поясницы и потирает место с фантомной болью. – Сил злиться уже нет, – бурчит под нос Хёнджин, ощущая, как в прохладном здании, явно оснащённом кондиционером, в полном комфорте ему ужасно хочется спать. Он действительно устал. В голове бегало много мыслей, которые было необходимо высказать, но даже шевелить языком не хотелось. Поэтому оставалось только думать. Злиться на мир, на несправедливость, переживать за Чанбина и злиться на него же. Кольцо перекручивается пальцами, на подушечках уже остались вмятины и небольшие покраснения от силы, с которой металлическую ромашку сжимали. Если бы не упрямость Чанбина, они были бы здесь вместе. Что-то тупой болью отзывается в груди, но энергии едва хватало, чтобы просто стоять в просторном светлом лифте и не сползти по стене на пол. Он обязательно выпросит у Джисона телефон позже и как-нибудь свяжется с Чанбином так, чтобы его не подставить. Хёнджин смутно помнит, как именно оказывается в квартире, краем уха слушает указания по поводу их временной спальни и расположения остальных комнат. Уставшие глаза мельком обхватывают абстрактные изображения стандартных предметов, по типу вешалок, светлых дверей, мягкого ворсистого ковра на молочно-сером паркете, но ни за что не цепляются. Сложно сфокусироваться. Поэтому, дождавшись разрешения хозяина квартиры, Хёнджин плетётся за Минхо, переодевается, оказавшись за дверью комнаты и, даже не осматриваясь, падает на мягкую не расстеленную кровать. Так быстро он не засыпал, наверное, никогда. Сделав глубокий вдох и едва не закричав, Хёнджин подскочил на кровати. Быстро повертев головой и не узнав пространство, он, шумно выдохнув набранный воздух, встал, собираясь искать оттуда выход. Темно, свет с улицы едва попадает в комнату сквозь зашторенные окна, этого не хватает, чтобы в деталях оглядеть неизвестное место. В голове каша. Расплывшиеся мозги никак не хотят собраться в кучу, поэтому и сдвинуться с места не выходит. Хёнджин просто стоит посреди комнаты, молча оглядывая то, за что ещё может уцепиться глаз. Тихий кашель и шорох около стены заставляет вздрогнуть и обернуться. В свете уличного фонаря расслабленное лицо Минхо едва заметно, но Хёнджин точно понимает, что это он. – Чёрт, – шепчет он, делая глубокий вдох, а затем продолжительный выдох. Воспоминания реальности отделяются от скомканных фрагментов происходящего в кошмаре, так что осознание, что он как минимум в безопасности, приходит быстро. Просто очередной кошмар, ничего нового. Даже жаль, что никакого мгновенного лечебного эффекта Япония на него не произвела. Кинув короткий взгляд на спящего друга, Хёнджин подходит к окну и совсем немного, с краю, где стоит его кровать, отодвигает шторы. Чёрное небо по краям выцвело, намекая на скорый рассвет, но солнце ещё и не думало показываться. Людей толком нет, изредка приезжают новенькие машины, чуть менее дорогие на первый взгляд, чем некоторые в центре Сеула, но в куда большем количестве даже посреди ночи. Точнее, вероятно, уже ближе к утру, но всё же. Эта картина успокаивает. Будущее до сих пор покрыто плотным белым туманом, но, кажется, луч света пробивается и через него: а может всё действительно получится? Пока ты жив, все проблемы решаемы. Чанбин всегда так говорил и всегда это доказывал, наверное, поэтому сейчас выучить язык, устроиться на работу и потихоньку, но выплатить пусть даже немаленький долг не кажется чем-то нереальным. Сколько времени – непонятно, ориентировочно часа три ночи, может близится к четырем. В любом случае, проверить он не может, потому что тогда придётся шуршать и рыться в рюкзаке, за что Минхо, если проснется, спасибо ему не скажет. Было решено умыться и хотя бы как-то разведать обстановку, глаза к темноте всё равно уже относительно привыкли. Хмыкнув, Хёнджин дёргает ручку идеально тихо открывшейся двери. Ни скрипа. Окутанный мраком коридор не выглядит, в общем-то, никак. Просто стены, большое зарекало в прихожей, которое каким-то образом Хёнджин не заметил по приходе, мутные очертания дверей и черных дыр, зияющих в паре открытых комнат. Как хорошо, что монстры – последнее, чего теперь боится Хёнджин. Пройдя по коридору прямо, туда, где должна быть кухня, если верить нечетким воспоминаниям опухшего мозга, Хёнджин заметил расстилающийся по полу приглушённый свет, видимо, от какого-то ночника. Неяркий и теплый, глаз не режет и, кажется, каким-то неведомым образом, намного успокаивает всё ещё напряжённое после сумбурного пробуждения тело. Хёнджин пару раз тихо стучит по деревянной двери. Шаги за ней раздаются в ту же секунду, и та, щёлкнув ручкой, беззвучно открывается. – Можно? – Хван кивает в сторону кухни, когда видит перед собой помятого Чана. – Конечно, проходи. Сейчас это и твой дом, – он улыбается и отходит, возвращаясь на, видимо, насиженное место на мягком стуле у стены. Тихо прошептав слова благодарности, Хёнджин неловко проходит внутрь, закрывая за собой дверь. Теперь создаётся ощущение, что он тут один на один с человеком, о котором знает только имя и фамилию. Тем не менее, будить сегодня он никого не намерен, а развернуться и уйти обратно в комнату – последнее, что он имеет право делать перед человеком его спасшим, – чего не спишь? – Кошмары. Не усну уже сегодня, скорее всего, – пожимает плечами Хёнджин, тихо шурша всякой всячиной на полках в поисках стакана, – да блин, где тут стаканы? – Снизу. – Спасибо, но кто вообще стаканы ставит вниз? – вздыхает Хёнджин, открывая нижнюю полку, мысленно благодаря Чана за то, что тот издает лишь короткий смешок, но ничего не говорит. В горле сухо и едва-едва удается сдержать кашель до того, как горла коснется первый освежающий глоток воды, пусть и из-под крана, – а ты? – Я? – не понимает мужчина первые пару секунд, – а, я. Бессонница, вот проснулся от того, что Джисон упал, тоже уже не усну. – Джисон упал? – Хёнджин удивлённо хлопает глазами, пытаясь вспомнить этот момент. Обычно он спит чутко. – Ну да, запнулся о свои же шмотки в темноте и шлепнулся, – Чан устало смеётся, – я удивлен, что ты не слышал. – Я тоже, – хмурится он, рассматривая в воде блики небольшой настольной лампы с милым рисунком цветочков на её основании. Воцаряется тишина. Немного неловкая, но не такая уж и тяжёлая. Возможно, будь у Хёнджина чуть больше энергии, молчание ощущалось бы уже стандартным комом в горле и узлом в груди, но пока его организм ограничился лишь лёгкой нервозностью. – Как себя чувствуешь? – внезапно интересуется мужчина. – Почему спрашиваешь? – Интересуюсь. Дорога была длинной и нервной, мало ли что. – Извини за вопрос, но зачем тебе это? Почему согласился помочь? – Хёнджин слегка щурится, но долго зрительный контакт не поддерживает. Не хочет, чтобы Чан, его спасательный круг здесь, посчитал это за вызов и оставил Хёнджина одного в океане проблем. – Джисон попросил. Я, в общем-то, не против, чтобы здесь кто-то ещё был, не люблю быть один, да и он уже ручался за вас, как мог, – улыбка на его лице заставляет облегчённо выдохнуть. Возможно, пока он не собирается бросать их с Минхо на произвол судьбы. – Ладно, – стакан с водой стремительно пустеет, но тут же наполняется, потому что сухость во рту никуда не исчезает, – я нормально себя чувствую. Мы добрались относительно легко. – Это хорошо, – вновь тишина. За приоткрытым окном слышно рев двигателя автомобиля, напомнивший, что время на паузе всё ещё не стоит, – что, всё-таки, случилось с вашим другом? – вопрос застаёт врасплох. Не то, чтобы это был секрет, наверное, Чан имеет абсолютное право знать об этом ровно столько же, сколько и Хёнджин, потому что без него никто из бы тут не оказался, но в груди всё равно что-то начинает неприятно царапать, будто бы в его душу пытается залезть незнакомый человек. Только вот Чанбин – не только часть его души, он отдельный человек, и о нем можно говорить не только смотря через призму собственной привязанности и прочих теплых чувств. – Он военным работал, вот и решил воспользоваться статусом, проследить, чтобы мы безопасно покинули границу, если коротко, – через силу выдавливает Хёнджин, выпивая залпом весь стакан. – Ну, передай ему, если свяжетесь, что мы, в том числе и я, уже как можно скорее ждём его тут. – Передам, – Хёнджин коротко кивает, – ты не попытаешься уснуть ещё раз? – Нет, на работу скоро. О делах поговорим вечером, пока отдыхайте. – А где ты работаешь, если не секрет? Откуда такие деньги, чтобы помочь нам выбраться? – не думая выпаливает Хёнджин, но, спохватившись, неловко кашляет, – извини, если лезу, куда не надо. Можешь не говорить. – Ничего нелегального, – Чан отмахивается, – ресторан свой есть, но ты прав, он не принёс бы столько дохода, чтобы заплатить сразу за нескольких человек. Всё просто: у меня много хороших знакомых. – Вот как, – Хёнджин усмехается. Выходит, без «хороших знакомых» к нормальной жизни пробиться невозможно. Это нечестно и в справедливом мире такого не должно быть, но, пока такие знакомые есть и у него, его этот факт мало волнует, – ладно, я пойду попробую уснуть. Удачи на работе. – Спокойной ночи. Жизнь течет куда быстрее, чем того хотелось бы. Следующее утро, а затем и не одна неделя пролетают совершенно не ощутимо в бешеном темпе их жизней. Найти работу и начать учить язык оказалось действительно не так уж и сложно. Подрабатывая почтальоном и, реже, курьером, Хёнджин без особого труда совмещает это с уроками японского с репетитором, очередным «хорошим другом» Чана. К нагрузкам он привык, да и они помогают не думать. Пока Хёнджин разносит еду, на глаза попадается море всего интересного. Тут всё будто неуловимо другое. Причудливые машины, мелкие, совсем незначительно влияющие на восприятие окружения роботы, созданные для выполнения простых задач, новые приложения в телефоне и странные карты местности, разобраться в которых Хёнджин успевает ещё в первые секунды работы на новом месте. Дожди осенью здесь часто, но это не мешает наслаждаться всем вокруг. Деревьями, чириканьем птиц, клацаньем коготков маленьких собачек по плитке и прочими приятными мелочами. Пока, правда, так и не удалось посетить никакие достопримечательности из-за большой занятости каждого. Решено было начать «жить», а не только работать и иногда спать, ближе к лету, когда будет хорошая погода и хорошее настроение. Чан оказался неплохим человеком. Вспыльчивым, из-за чего с Минхо они порой ругались по пустякам, но искренне добрым и понимающим. Выставив кругленькую сумму за всё то, за что он заплатил вместо них, он сделал пару скидок и даже не включил никакую плату за проживание в его доме, к тому же, предоставил вполне подробный отчет о каждой иене, в котором «просто на всякий случай» потом весь день копался Минхо. Периодически Хёнджин пишет Чанбину на номер, но отвечает тот редко и коротко. Впрочем, на большее Хван и не рассчитывает, радуясь хотя бы тому факту, что военный всё ещё жив и, судя по всему, полон энтузиазма присоединиться к их новой жизни совсем скоро. Джисон становится ещё более активным, чем раньше. Вместе они впервые ходят в цветочный, чтобы закупить там какие-нибудь семена и удобрения. – Господи, какой громадный чек вышел, – удивляется он, глядя на сумму. – Ну, удобрения дорогие, – Хёнджин чешет затылок, рассматривая в телефоне японские слова, значение которых всё ещё крайне плохо доходит до его мозга. – А оно им точно надо? Обычные цветочки же, не обойдутся ли? – Конечно! Всем растениям нужно удобрение. Да, дорого, но не срать же мне вместо этого в цветы. – А что, и воду, и туалетную бумагу, и деньги, потраченные на удобрения экономишь! Сплошные плюсы, – Джисон активно кивает, словно придумал что-то очень умное. – Фу, – нос морщится, а в голове на секунду невольно пролетает эта картина. Хёнджину она определённо не нравится, – ты противный. – Спасибо. – Ага, пожалуйста, – сдержать недовольный тон не получается, как и раздражённого непродолжительного вздоха, на что Джисон лишь гадко хихикает и тычет под ребра острым локтем. – Кстати, ты про эти цветы говорил? – Джисон пальцем указывает на пакетик с нарисованными на нём розовыми пионами, – ну, которые для твоего этого... – Парня, типо? – усмехается Хёнджин, замечая заминку Джисона, – да. Не могу уже дождаться, когда мы встретимся, бесит это чувство, будто чего-то не хватает. – У-у-у, – тянет Хан, хитро улыбаясь, – это похоже на сопливую мелодраму. – Завидуешь, раз уж у тебя из отношений в жизни только ебля мозгов от начальника? – Да, – Джисон хнычет, зарываясь пальцами в густые каштановые волосы, – честно, у него слишком высокое либидо для меня. Я не могу так больше, скорее бы научится шпарить на японском и получить все документы. На этот раз, желательно, легально. – Мне кажется, Чан нам многого про себя не договаривает, – Хёнджин немного хмурится, вспоминая, как ему под нос молча сунули его новое удостоверение личности, – хотя, конечно, меня всё устраивает. Грех жаловаться, все дела... – Ага, главное, чтобы никто об этом не узнал. Прикинь, если нас обратно в Корею депортируют, – Джисон ёжится, словно от холода, явно в красках представляя ситуацию. – Я, блять, на тот свет депортируюсь тогда. – Да ну, зато с Чанбином там сразу как-нибудь встретишься. – На том свете? – В Корее, идиот. – Нет уж, я побуду его верным партнёром и героически дождусь здесь. К моменту, как он приедет, правда, пионы вырасти не успеют даже под специальной лампой, – Хёнджин раздосадованно смотрит на магазинный пакет с тяжёленными мешками внутри. – Ты что, ещё и ультрафиолетовую лампу купил? – Джисон хватается за грудь, опасливо поглядывая в сторону пакета, словно бы это его деньги только что растранжирили. – Ну да. Это вообще самое важное из моих покупок, кроме самих цветов. – Ты долг чем собираешься выплатить? Боюсь, Чан натурой не примет, – на очередной раздраженный вздох Джисон реагирует довольным смешком, – букетами тоже. – Иногда мне кажется, что отрезать тебе язык во сне – неплохая идея. Думаю, каждый меня в этом поддержит. – Неправда. Я знаю, что вы все от меня без ума. – Конечно-конечно, продолжай жить наивными мечтами, – усмехнулся Хёнджин, ускоряя шаг и оставляя возмущенного Джисона где-то позади. Всем ли мечтам на деле суждено сбываться? В жизни Хёнджина, если подумать, произошло так много фантастически хорошего только лишь за последние месяцы, что кажется, будто любая мечта, если сильно постараться, будет реализована. По крайней мере, так твердят в интернете. Небольшая полка, которую Чан помог прибить в их комнате, висела, украшенная цветами в горшках. Маленьких и ещё не цветущих – до сезона ещё много времени – но всё же цветами. Хёнджин гордился ими и собой за проделанную работу. Раньше он никогда не сажал ничего, так что, делая это в первый раз, оказалось весьма сложно. Кажется, он пообрывал все корни бедной фиалке, но та стойко стерпела каждую из потерь, назло криворукому хозяину зеленея с каждым днём. В конце октября Хёнджин впервые пробует себя во флористике. Джисон говорит, что выходит прекрасно, Минхо утверждает, что эти букеты он бы подарил своему начальнику из Сеула. Чан держит нейтралитет. Впрочем, это не огорчает, к неудачам Хван уже давно привыкший, а когда процесс доставляет удовольствие, игнорировать их становится ещё проще. В конце концов, наибольшая проблема у него не в гармоничности цветов в букете, а с негнущейся упаковкой и японским языком. Наставницу, вынужденную помогать новенькому, он понимает через раз, и то это, в основном, оказываются ругательства. Постепенно жизнь обретает свой особенный темп. Немного взбалмошный, потому что как такового ощущения «дома» так и не появляется, кошмары никуда не исчезают, а сон без таблеток идёт с трудом, но всё же другой, несравнимо лучше, чем в Сеуле. Потраченные нервы летом того стоили. Остаётся дождаться Чанбина, и тогда последний кусочек пазла соединит картину во что-то целостное, что-то, из чего уже можно будет лепить своё счастье. В ноябре Хёнджин не находит себе места. Чанбин отвечает еще реже, готовится, должно быть, к отправлению. Без Джисона ему будет тяжелее. Но это не страшно, им уже удалось договориться с Соён, чтобы та, вместе с капитаном корабля, позаботилась о такси на адрес, где будет ждать его Хёнджин. Волнение перерастает в тревогу. У Хвана никогда не получалось полноценно смаковать момент и приятную кислинку положительных эмоций, внушая себе вязкую горечь. Этого следовало ожидать. – Уже готов? – чуть сонно интересуется Джисон, наконец дозвонившись до Хёнджина. – Нет, конечно! – голос едва не срывается на истеричный крик, – я ещё букет делаю. – Романтик херов, – слышится на фоне Минхо. – И херов, и романтик. Не завидуем, ясно? – шипит Хёнджин, раздражённо отрезая очередной пласт упаковочной бумаги бледно-синего цвета, – он мне не писал ничего больше недели. – Он должен быть очень занят. Ты же знаешь его, наверняка в десятый раз просто ходит и перепроверяет всё, – говорит приглушённый голос из динамика. В голове четко рисуется картина, как Минхо закатывает глаза, не из-за раздражения, а просто по привычке. – Не удивлюсь, если от паники он перестарался и поднялся до главы организации, – Джисон смеётся громко. Настолько, что глаза сами по себе зажмуриваются, а зубы сжимаются до скрипа. – Надеюсь, что это не так. Не уверен, что это легально, а я, вообще-то, планировал со всем этим покончить, – нежно-фиолетовая ленточка аккуратно переплетается с жёлтой потоньше и словно прозрачнее, даже бантик, в конце концов, выходит идеальным. Глаза сужаются в довольном прищуре, а на лице сияет улыбка. Вышло лучше, чем когда-либо в жизни Хёнджина. – Закончил? – Да ёб твою мать! – рявкает в ответ Хван, ощущая, как расшатанные нервы превращаются в натянутые струны, вот-вот лопнут, – харе меня подгонять, я всё успеваю. И да, закончил. – Че за букет? – небольшой срыв игнорируется. На фоне в небольшом флористическом магазинчике играет лёгкая непринуждённая музыка без жужжащих под ухо слов. – Ромашки, незабудки и там по мелочи, – гордо заявляет Хёнджин, выравнивая слегка помятый уголок бумаги снизу, – ты знал, что именно у незабудки символика не меняется уже сотни лет? Причем, так-то у всех, как я понял, она значит примерно одно и то же. – Уже половина второго, – напоминает Джисон. –...Про незабудки даже поверье есть, что их ангелы притащили, чтобы люди помнили близких там, родину, все дела. – Я бы не хотел свою родину помнить, – Минхо, судя по громкости, отходит куда-то совсем далеко. – Круто ты придумал: пожелать Чанбину, только что сбежавшему из Сеула, помнить о нем вечно. – Меня он помнить всегда должен, а не Сеул. Всё, не беси меня, я поехал, – Хёнджин фыркает, тут же сбрасывая звонок. В который раз букет пристально осматривается. Вышло действительно гармонично, мило, а главное – полно всяких намеков и знаков, о которых Чанбин несомненно догадается рано или поздно. Однако времени уже нет. Быстро собравшись и попрощавшись с флористкой, любезно согласившейся подменить сегодня Хёнджина, он выскакивает из магазина, аккуратно прижимая к себе хрупкий букет. Около дома Чана он оказывается точно вовремя, машина с минуты на минуту должна приехать и Хёнджин наконец-то увидит того, кого так сильно ждал всё это время. От эмоций немного потряхивает, а с лица не сползает нервная улыбка. Глаза, если честно, заранее начинает щипать. Он так долго этого ждал, даже попросил Минхо и остальных не мешать, чтобы самостоятельно встретить Чанбина. Сердце в груди в бешеном темпе гоняет горячую кровь по венам, а желудок неприятно липнет к позвоночнику, словно вот-вот Хёнджина должно стошнить. Ещё немного подождать, и Чанбин приедет, так что несмотря на тучи, настроение сегодня слащаво-солнечное. В начале весны об этом смешно было бы даже подумать. Мечты о марафоне по всем достопримечательностей не только Киото, но и других городов, спокойные вечера с кружкой кофе в руках по выходным и редкие, но ценные прогулки компанией по центру города, кафе и небольшим ресторанчикам – всё это звучит сказочно, но осуществимо, нужно лишь ещё немного подождать. Но ни через полчаса, ни через час ни одна машина около дома не останавливается. Руки уже порядком обветрились, а цветы слегка пожухли, часть нервных клеток безвозвратно утеряна в беспочвенной панике. Когда раздается звонок собственного телефона, Хёнджин отвечает сразу же. – Где он? – выпаливает Хёнджин быстрее, чем Минхо успевает задать вопрос первым. – Не знаю. Заходи пока, нечего морозить жопу, вдруг дождь пойдет. Там с Соён какие-то вопросы нарисовались, Чан с Джисоном их уже решают, так что не волнуйся и иди домой. – Что, если я уйду, а он приедет? – Ничего страшного, успеешь выбежать. – Но.. – Без но, цветы хоть не добивай, а, – Минхо цокает языком, – шуруй. – Иду, – через пару секунд отвечает Хёнджин и, в последний раз окинув взглядом улицу, заходит в подъезд. Волнение огромным ненасытным червём жрёт мозг, прогрызает дырки в лёгких и желудке, грязно причмокивает прямо на ухо и гаденько смеётся над трясущимися пальцами Хвана. Он сидит так уже порядка полутора часов, а новостей нет ни от Чанбина, ни от Чана или Джисона. Минхо молча сидит рядом, листает книгу, но, Хёнджин уверен, не читает. То и дело он ловит на себе внимательный взгляд кошачьих глаз. Наблюдает, но не вмешивается, и на том спасибо. Хёнджин явно не в настроении сейчас говорить. Ощущение, будто внутри всё готово оборваться, стоит сказать лишь слово. Где Чанбин? Что с ним? Почему он задерживается? Разве для него это не так же важно, как для Хёнджина? Так почему он не торопится? Замок во входной двери проворачивается, заставляя обоих одновременно поднять глаза на источник шума. На секунду в солнечном сплетении словно действительно что-то искрится, надеется увидеть Чанбина. Но вместо него заходит мрачный Джисон и озадаченный Чан. – Соён умерла, – проговаривает он, достаточно тихо, но особенно четко в вязкой тишине квартиры, – говорят, корабль-то приплыл, но как-то неспокойно всё, – взгляд шоколадных глаз не выражает ничего обнадеживающего. От него не веет поддержкой, но и бесполезного волнения нет и тени. Хёнджин ему завидует, потому как внутри него ярким, прожигающим органы фейерверком, взрывается предчувствие чего-то ужасного. – Мы попытаемся узнать в ближайшее время, кто капитан корабля. Он ещё не должен был уплыть, расспросим о Чанбине. Не паникуй, сейчас нет на это времени, – на выдохе говорит Джисон, растирая гудящие виски, – поможете нам поспрашивать у остальных беженцев, они могут что-то знать. Следующее сутки Хёнджин проводит, по большей части, в прострации. На работе постоянно косячит, дома едва ли может сосредоточиться на поиске беженцев. Задачу им сильно облегчили, так как не найти корабль, полный корейцев в японском порту, да ещё и по направлению от Пусана, трудно. Большая часть иммигрантов до сих пор находится в Фукуоке, по крайней мере, больше двадцати пяти из тех, кто приехал день назад, Чан нашел там. Дождь и постоянный полумрак не способствуют воодушевлению. Не сказать, что Хёнджину оно нужно было, чтобы названивать и написывать людям, как-либо с беженцами связанными, но с ним постоянное потряхивание и мертвецкий холод внутри донимали бы меньше. Не думать о худшем не выходит. Джисон стабильно каждые полчаса старается подбодрить его, но получается не с большим успехом. Умение Хёнджина накручивать себя явно сильнее, чем навыки поддержки Хана. В любом случае, он, конечно, очень благодарен за попытки. До глубокой ночи никаких новостей о Чанбине не приходит. – Завтра продолжим, я уже вообще ничего не могу, никто не отвечает, ёб твою мать, – Минхо потирает уставшие глаза, с особыми усилиями сдерживая зевок. – Конечно, ночь уже, – Чан кидает неопределенный взгляд на Хёнджина, но тот продолжает делать вид, что не замечает. – Куда он вообще мог пропасть? – выдавливает из себя Хван, сжимая в руках мятую футболку, – словно сквозь землю. Никто о нем ничего не слышал и не видел. – Хонджун не так давно писал мне, что всё в порядке, просто дел много, – Хан аккуратно откладывает ноутбук, расплываясь на односпальной кровати и сильно тесня Минхо. Тот даже не сопротивляется. Все уже устали, целый день убит на это, а результата никакого совершенно. – Всё, отбой. Я с утра, как дела закончу, возьму с собой Джисона, так как он лучше всех из вас по-японски говорит, и поеду в порт, – глаза Чана слегка покраснели от недосыпа и это почти вызывает лёгкий укол совести, – там посмотрим. Когда Чан и Джисон уходят, комната кажется совсем тихой и пустой, почти уютной. Впрочем, ощущается это всё равно как затишье перед бурей. – Попробуй лечь спать, – Минхо дотошно поправляет складки на белоснежной чистой простыни, раздражённо цокая, стоит заметить очередную неровность. – Хорошо. – Никуда твой не делся. Военные в Сеуле, как тараканы. Их хрен загасишь, – Минхо сдержанно хмыкает, слегка кривит губой и поднимает глаза на Хёнджина. Поддержка от него – редкое явление, поэтому в груди она отзывается с особой теплотой. Но зияющие дыры в лёгких мешают нормально дышать, как бы ни грела чужая забота. – Но ты своего отца загасил, – Хёнджин усмехается, смотря куда-то перед собой, в полутьму – Неважно. Он человеком был хуевым, тут не в профессии дело, – тихий смешок кажется неуместным в тоскливой темноте ночи. Завтра снова на работу, но это не то, о чем в голове блуждают ужасные мысли. Уснуть не получается. Всю ночь Хёнджин ворочается, пытаясь хоть чем-то перекрыть оглушительно громкие вопросы, ответа на которые он не получит, пока не встретит Чанбина. Рано утром Чан уходит, ещё через, по ощущениям, пару часов, квартиру покидает Джисон. Дом будто не дышит. Гробовая тишина перебивается лишь тихим посапыванием Минхо и собственным сердцебиением. Впрочем, через час и Минхо покидает квартиру. Отработать смену всё же надо. Поэтому, когда звенит собственный будильник, Хёнджин буквально отскребает себя от кровати. Мозги пухнут, голова кружится и с противным писком гудит. Прошлой ночью ему снились кошмары, стоило сомкнуть глаза и провалиться в сон, поэтому он так и не выспался ни тогда, ни, тем более, сейчас. Букеты сегодня выходят удивительно неплохо. Хёнджин почти не косячит, а начальница в хорошем расположении духа. Красиво подбирать цветы оказывается отличным отвлечением от пугающих мыслей, это интересно, особенно популярные сегодня гортензии, оказывается, очень приятно пахнут, а составленный в виде сердечка букет из них даже заставляет улыбнуться. Выглядит мило. Впрочем, фоном тревога била в колокола и выходила наружу лёгким головокружением и ноющем сердцем, повышенным пульсом и потеющими ладошками. Дождь начался с часов четырех. Сначала это был ливень с противным промозглым ветром, Хёнджину даже пару раз показалось, что его ледяной язык касается открытой шеи, затем всё немного поутихло. Темнота туч нагоняла тоску и сонливость, напоминала о смертельной усталости, которую довелось ощутить за последние дни, а также о Чанбине. Не хотелось думать, что что-то могло пойти не так, хотя уже, по сути, пошло: он не приехал вовремя, не выходит на связь, Соён больше нет в живых и чёрт его знает, что это может означать, но почему-то факт её смерти постоянно маячит на задворках сознания. Хёнджин уже не способен понять, накручивает он себя или его переживания абсолютно обоснованы. Этот день, как и все особо неспокойные до него, жвачкой тянется с самого утра до того медленно, что аж тошно. Как ни взгляни на часы, а стрелка сдвинулась на полмиллиметра. Раздражение, усталость, недосып и страх наслаиваются друг на друга, создавая омерзительный коктейль с едким запахом паранойи. До вечера Хёнджин доживает чудом. После смены дома никого: Минхо ещё на работе, а Чан и Джисон приедут из Фукуоки только завтра. Тишина холодных стен пугает только поначалу, ведь гораздо страшнее неё навязчивые мысли в голове, беснующиеся внутри черепной коробки стаей ворон. Если бы они могли, давно бы проломили хрупкий череп и улетели – их так много, что внутри им тесно. Но, к счастью, мысли – не вороны, а череп не такой уж хрупкий. Рёбра сдавливают быстро надувающиеся и сдувающиеся лёгкие. От всего этого хочется сесть и заплакать, потому что терпеть собственное жалкое тело уже невозможно. Хочется, чтобы жизнь поскорее вновь приобрела яркие краски. Вскоре раздается звонок телефона. Приятная мелодия льётся с кухни, и Хёнджин только сейчас понимает, что минут двадцать просто сидел в другой комнате и смотрел в пустую стену над кроватью Минхо. – Алло, – не глядя Хёнджин берет трубку, приветствуясь по привычке на корейском. – Короче, Чанбина в Фукуоке нет, – торопливо говорит Джисон, на фоне слышится завывание ветра и громкий шорох, – это прям 100%, мы, кажется, настолько всё тут прочесали, что теперь стая местных собак считает нас за своих. Но есть хорошая новость! – Быстрее, пожалуйста, я сейчас с ума сойду, – хнычет Хёнджин, действительно ощущая, как его крыша плавно накреняется вбок. – Тебе передали какое-то письмо. От Чанбина, если я правильно понял. Мне его сунула какая-то женщина, что-то там промямлила и ушла, я даже ничего спросить не успел. Мы его не открывали ещё, кстати. Потом сам прочитаешь. – Отлично, – Хёнджин ощущает, как всё его тело буквально растекается на стуле, наконец расслабившись, давая нервной системе перекур хотя бы на короткое время, пока эйфория от самого факта, что дело сдвинулось с мертвой точки, не рассеялась, – ждём вас. – Давай, завтра утром будем, – несколько коротких гудков оповещают Хёнджина о том, что звонок прерван, но широкая улыбка не слезает с лица до самой ночи, в которую, пусть и ненадолго, ему удаётся уснуть. Несмотря на то, что в этот день у Хвана выходной, встаёт он рано, чтобы успеть встретить Джисона с Бан Чаном и забрать письмо. Минхо, ставший жертвой обстоятельств, тоже невольно просыпается, не в силах игнорировать навязчивый звон будильника. Он ворчит и раздражительно огрызается в ответ на вопросы, солнце уже во всю освещает ожившую с полчаса назад Японию, на кухне шипит и кряхтит кофеварка. Всё кажется будничным и правильным. Так и должно быть в жизни Хёнджина. Через несколько десятков минут отчётливо слышится звон ключей и поворот замка входной двери. – Мы дома. – Хёнджин, лови и читай быстрее, – Джисон бережно отдает закрытый, слегка помятый конвертик в трясущиеся руки. Внутри Хёнджина – одна тоненькая сильно натянутая струнка. Её тронуть – лопнет и Хван взорвется вместе с ней, так и не успев узнать о содержимом письма. Безжалостно порвав никому ненужную упаковку, он разворачивает ровно сложенную бумажку. – Почерк слишком аккуратный, это не от Чанбина? – следует кивок, – читай вслух, – хрипло говорит Минхо, и Хёнджин, прокашлявшись, неуверенно кивает вновь. – Привет, это Хонджун, думаю, ты меня помнишь, мы с тобой виделись на границе не так давно. Если честно, я не знаю как обо всём написать, но начнем по порядку. Я пишу это на бумаге, чтобы моя подруга передала письмо тебе, потому что я лишился телефона. Мне пришлось его сломать, за мной слишком пристально следили в последние пару дней, а я не хотел, чтобы кто-то узнал лишнего. Что касается интересующей тебя темы, Чанбина – я не знаю, что с ним. Вчера, 26 ноября, мы виделись в последний раз. Он говорил, что всё тебе рассказывал, поэтому не вдаюсь в предысторию и перехожу к делу: в день вашего отъезда мы убили Сону и ещё двоих из бывшего отряда лейтенанта Со. Сону следил за нами и узнал многое об Организации, личной жизни Чанбина и беженцах. Он бы обо всём доложил, так что выбора убивать или нет у нас не было. В тот день нам везло, так что никто ничего не заметил. Позже убитых нами ребят объявили в розыск, и, какая ирония, Чанбин лично участвовал в поисках того, кого сам лишил жизни, так что нам особо ничего не грозило, успех уже был у нас в руках и мы расслабились, как в дело вмешался Хосок. Эта тварь никогда нас не любила, поэтому, прозвучит нелепо, но он фальсифицировал улики, подставив не только нас с Чанбином, но и весь его отряд. С тех пор мы – главные подозреваемые. Хосок сделал это, потому что мы ему не нравимся, но попал в точку с определением убийцы, не уверен, как тут реагировать. В общем, трое из отряда уже сидят в обезьяннике в ожидании своего безосновательного срока за убийство в сговоре, которого не совершали. Я не знаю, где сейчас Чанбин и что с ним, не знаю, что даже будет со мной, но сомневаюсь, что когда-нибудь выберусь отсюда живым. К чему я это всё? Если ты получил это письмо, если дочитал до сюда и понял, что местоположение Чанбина до сих пор неизвестно, он не приплыл с остальным на корабле или не связался с тобой – мне жаль. Считай его мё... – голос Хёнджина предательски срывается, слова застревают в горле, а язык путается, – мёртвым. Мне правда жаль, что всё это произошло вот так. Я не могу дать тебе точной информации, не могу с гарантией ответить на вопросы, но предупредить я был обязан, пока ещё могу это сделать. Удачи в новой жизни. Мёртв.. Чанбин мертв? Бред какой-то. Так не бывает, только не с ним, только не тогда, когда они так приблизились к тому, что называли счастьем. Всё это письмо – дурацкая шутка. Хонджуна или Джисона. Или вообще Чана. Это неправда, это всё – очередной изощрённый кошмар, сгенерированный беспокойным мозгом. Это нереально, нет-нет-нет. Точно не с ним и точно не сейчас. Разве мало всего плохого в жизни Хёнджина случилось? Разве он заслуживает такого отношения к себе от вселенной? Не заслуживает. Всё происходит понарошку. Но это реальность. Он здесь и сейчас. Хёнджин словно упал в ванну с ледяной водой. Холод пробирает до костей, органы сжимаются и липнут друг к другу, от лица отливает вся кровь, а сердце пропускает пару ударов. Осознание написанного всё никак не доходит до пульсирующего мозга. Всё, к чему он себя готовил, случилось? Это всё? Это письмо – это всё? А что, собственно, всё? Что закончилось? Жизнь Чанбина правда закончилась? Вот так просто? Вопросы крутятся в голове подобно рою назойливых ос, они жужжат, жужжат, жужжат и жужжат, не останавливаясь, не прекращая свой поток из одинаковых фраз, не имеющих, порой, ни смысла, ни логики. Простое неверие в ситуацию делает из и без того запутавшегося разума улей, которому не суждено существовать долго: везде беспорядок и отсутствие определенного алгоритма, спасительного паттерна, который бы помог скучковать все мысли в один вопрос. – Как мёртв? – спрашивает не протрезвевший разум, а Джисон. Всё реально. Жизнь – не кошмар, от него не очнешься. Ноги подкашиваются, но Хёнджин почему-то не падает. Он ощущает крепко сжимающие плечи знакомые руки, но почему-то не видит, кто именно его держит. Тишина врезается в мозг острым осколком, кромсает его, царапает и рвёт вместе с лёгкими, хрип в которых сопровождается противным холодным бульканьем. Хотя, может, тишина только в голове Хёнджина, иначе безликие люди вокруг не открывали бы рот, словно глупые рыбы. Чанбина нет? – Мы ещё не знаем, – под толстым слоем мутной пелены Хёнджин слышит голос Чана. – Как не знаем? Сам же сказал: Чанбина нет в Фукуоке, никто его не видел и не слышал, а значит, его не было даже на корабле, – Минхо явно нервничает. Неужели тоже привязался? Может ли он понять, как себя чувствует Хёнджин, может ли он остановить разрастающийся беспорядок, окутавший его? – Боюсь, его не было даже в грузовиках. Никто из беженцев не видел никого, подходящего под его описание. – Это всё ещё не значит, что Чанбина нашли и убили. Если верить вашим словам, то он вполне хорош в своих профессиональных навыках, это может помочь ему скрыться. – Даже если так, то дальше что? Он не протянет до следующего отправления беженцев, – чеканит Минхо и Хёнджин осознает, что это – его предел. Он больше не может слушать, он не хочет слушать, боясь додумать страшные подробности и вполне вероятные ужасы, творящиеся с Чанбином. Хлопнув дверью, Хёнджин закрывается в комнате. Плевать ему на Минхо, несмотря на то, что он тоже тут жил, плевать и на Чана, и на Джисона, и на давно пожухший без воды букет ромашек и незабудок, который до сих пор зачем-то хранится на небольшом комоде Хвана. Как ни странно, крушить что-то не хочется. В голове зияет огромная черная дыра, она пищит, гудит и вибрирует, всё тело пробирает мелкая дрожь. Он задыхается в огромной волне страха и полного непонимая. Осознание не приходит, мозг разрывается на части, приказывая смириться с ситуацией и, в тот же момент, верить в лучшее. Верить в лучшее. В лучшее? В то, что, на самом деле, Чанбин жив, но бросил его? Так лучше? Наверное, лучше. В конце концов это его выбор и он хотя бы не умер. На корабле его не видели, так может, он остался в Сеуле? Хосок не хотел убивать или как-то подставлять Чанбина, тот сам об этом говорил, вдруг он... Хёнджин дёрнул головой, отгоняя мысли о Хосоке, кажущимся ему безликой черной фигурой, источающей омерзительную ауру с характерным тошнотворно-сладким запахом гнили. Едва ли Чанбин решил водить с ним дружбу. Или решил? Чего не сделаешь ради выживания, не так ли? Но выживания где? В Сеуле? Стоит ли это того? «А с чего ты вообще взял, что он жив?» – парирует мозг и Хван, не сдерживаясь, шмыгает носом. Ему бы не хотелось, чтобы кто-то его слышал, но запирать это в себе не получится, петли всех его дверей во внутренних барьерах давно расшатаны и, если честно, вместе с ужасом и болью, в слезах плещется холодное равнодушие, жалость к одному лишь самому себе. Пальцы по привычке проводят по кольцу, украшенному ромашкой. Вспышкой перед глазами появляется лицо Чанбина, даже и не верится, что, возможно, он его больше не увидит. Неопределенность бьёт по солнечному сплетению, прерывая дыхание на несколько секунд, ногти скребут по кисти руки, расчесывая мелкую ранку, оставленную нежно-белой розой, букет из которых Хёнджин составлял сегодня. Алые капельки крови размазались по запястью и выше, кожа покраснела и слегка набухла, а зуд, идущий откуда-то изнутри, так и не утих. Хотелось чесаться, царапаться и, в конце концов, вывернуть внутренности наизнанку, лишь бы это ощущение закончилось. Трясет и некуда себя девать, паническая атака уже маячит где-то на фоне, так, что её видно боковым зрением, а воздушная гимнастика ощущается бесполезной. Самовнушение уже не работает, потому что факты на лицо, но и признать их Хёнджин не может. Чанбин не умер. А может быть и умер, может, бросил Хвана, задержался где-то, сидит в тюрьме или пытается сохранить себе жизнь, общаясь с, наверное, самым ненавистным человеком в его жизни. У него – растоптанные надежды на счастливое будущее. У Хёнджина – тоже. Через время слезы уже не льются. Всё так же паршиво, но страх пропал, паническая атака так и не наступила. Сил нет даже на то, чтобы горевать и переживать. Если честно, Хёнджин не уверен в том, что чувствует. Ничего? Или всё сразу? Мутный взгляд переводится на окно. Дождя нет, но небо затянуто светло-серыми тучами, не давая солнцу и шанса на то, чтобы своими лучами высушить лужи на дорогах. Сколько времени прошло? Час? Может, даже два. Руки стирают соль с щек, слипшиеся локоны волос с трудом разделяются пальцами и зачесываются назад. Губы пересохли и покрылись противной шершавой корочкой, очень сильно хочется пить, но встать нет сил. Для начала, Хёнджин выпрямляется на кровати. Голова будто в аквариуме, тяжелая и словно булькает. Мозги, по ощущениям, превратились в вязкое месиво, не способное выдать что-то, кроме повторяющихся аргументов «за» и «против» смерти Чанбина. Вскоре удается поднять себя с кровати и, минуя комнату, в которой, вероятно, сидели его друзья, быстро умыться и попытаться расчесаться. Хёнджин поднимает глаза на зеркало над раковиной. Опухшие и красные, пара капилляров у правого зрачка полопались, делая его похожим скорее на зомби, чем на живого человека, губы оказываются обкусанными и слегка кровоточащими, на бледной коже кое-где виднеются красные полоски от ногтей. Жалкое зрелище. Хван зажмуривается и отворачивается, подавляя резкую вспышку ненависти к себе, сворачивает на кухню, чтобы выпить как минимум пол литра воды. Дверь, как и всегда, беззвучно открывается, и за ней, к сожалению, показывается Минхо. Он пьет, судя по запаху, кофе с корицей, молча рассматривая упаковку из-под чего-то сладкого. Почувствовав чье-то присутствие, он оборачивается. Кошачьи глаза слегка прищуриваются, а затем едва уловимо указывают на стул рядом. Настроения говорить и видеть кого-то нет, но, взяв большой пивной стакан и налив в него воды, Хёнджин всё же почему-то садится. Он ожидает, что Минхо что-то скажет, но тот молчит и просто продолжает пить свой кофе, рассматривая свежую пыль на светло-сером столе. Какое-то время Хёнджин ещё разглядывает давно знакомый профиль, но вскоре отворачивается. В горле вновь встаёт ком, а уставшие и раздраженные глаза наполняются слезами. Хван уже не думает и не истерит, в попытках выместить боль на всём его окружающем, просто грустно, просто, в молчании, рядом с Минхо, становится так тепло и уютно, что приходит осознание. Он вряд ли когда-то увидит Чанбина вновь. Хёнджин не знает, жив или же умер Чанбин. Если жив, то где он? Думает ли он о том, каково в Японии живётся Хёнджину? Любит ли до сих пор? Вспоминает, глядя на изображение ромашек, на бумажные цветы у себя в комнате, на вещи, оставленные в шкафу, на пару запасных зубных щеток в ящике, на два стула в тесной кухне? Кто знает. Хёнджин не вспоминает. По крайней мере, старается не вспоминать, потому что тогда придётся признать самому себе, что он ещё ждёт, когда на пороге дома Бан Чана появится вдоль и поперек изученное лицо. Наверное единственное, в чем Хван готов сознаться, так это в том, что пионы, растущие на клумбе около подъезда, не просто так розовые и не просто для красоты. Это не могила и не напоминание о Чанбине, просто что-то с ним связанное должно побывать в Японии хоть разок. Ромашка на колечке давно погнулась, пожелтела и переместилась на шею в качестве подвески. Рука не поднялась выкинуть. Боль не отпустила и, наверное, не отпустит ещё долго, но Хёнджин переживет. В конце концов, он не один. С ним Минхо, Джисон, Чан, новые коллеги и постепенно расширяющийся круг знакомых, которым никогда не суждено стать кем-то ближе. Может, пока жизнь в Японии не кажется полной, несмотря на людей, события и яркие новые воспоминания, а голову посещает мысль, что с Чанбином всё было бы по-другому, но и это временно. Всё в жизни кончается. Кончатся душевные терзания, постоянная тоска и тихий гул в голове, кончится и сама жизнь, но Хёнджин попробует прожить её весело, не только ради Чанбина. В первую очередь – ради себя, несмотря на то, сколько в ней сожалений, эгоистичных мыслей о том, что, убеди он Чанбина поехать с ними, сейчас они были бы здесь все вместе, даже несмотря на то, что людям, которые отправятся из Сеула позже, возможно, до Пусана уже было бы не доехать. Когда-нибудь деятельность организации накроется, и убийство Чанбином Сону уже не будет значить совсем ничего. Для остальных людей оно и сейчас – абсолютное ничто. Они о нём даже не знают. Только вот сколько ни думай, сколько ни жалей и не проклинай кого-то, жизнь от этого свой ритм не изменит, так что Хёнджин смирится. Не забудет, но, раз кричать, биться в истерике, молить и просить встречи бесполезно, он просто сдастся. Минхо называет это правильным, Хёнджин ощущает себя предателем, но в одном их мнения сходятся – Хёнджин счастлив в Японии без Чанбина больше, чем с Чанбином, но в Сеуле. – Спасибо, что был со мной, когда мне это было необходимо. Спасибо, что научил быть счастливым. Даже если без тебя, – едва уловимо шепчет Хёнджин, бросая пристальный взгляд на покачивающиеся на ветру пышные пионы. – Че залип? Мы, если ты так долго собираться будешь, все храмы будем в кромешной темноте обходить. Как думаешь, много ты там нафоткаешь? – Кричит Минхо, заталкивая рюкзак в багажник машины Чана. – Не торопи меня, я цветы проверяю. – Всё, Чан, трогай. Едем без Хёнджина, – Минхо, захлопнув багажник, быстро запрыгивает на заднее сиденье. – Ладно Хёнджин, а как же я? Эй! – вопит Джисон, с огромным пакетом несясь к автомобилю и размахивая батончиком. Машина тихо скрипит колёсами, а затем начинает движение. Побледневший Хан кричит ещё громче. – В смысле «ладно Хёнджин»? – спохватившись, Хван бегом следует прямиком за Джисоном. – Я объективно ценнее! Я умный и у меня напитки! – Ты только что назвал меня тупым? – Садитесь уже, – смеётся Чан, останавливая машину и давая возможность Хёнджину и Джисону туда запрыгнуть, – мы едем в Фусими Инари, – машина трогается, а перед глазами, за окном, начинают мелькать знакомые пейзажи многоэтажных домов и ярких вывесок. Хёнджин исполняет очередную свою мечту, и впереди ещё много таких же, ярких и вполне осуществимых.