Твои плохие идеи

— Ты... — видимо не до конца обдумав решение в общем заводить подобную тему с зачастую стеснительным Сережей, Кир пару секунд медлит, обращая на себя чужое внимание, — когда-нибудь пробовал ртом надевать презерватив? Ну, на член типа. Чужой. Кусакабе, кажется, чуть со смеху на пол не падает, в последний момент хватаясь одной рукой за живот, а другой за ручку стула, давая себе опору. Бредовые, а в особенности извращенские идеи, часто приходили в эту лохматую курседовскую голову в самое неподходящее время. Конкретно сейчас, помимо Акумы и Кира, в квартиру заявился Миша под предлогом помыться, потому что «воду дома отключили», но как игра за компьютером с этим связана, все трое предпочитают промолчать. Идея жить вместе появилась у Курседа после полугода их с Сережей отношений впервые. И изначально младшему она понравилась. Понравилась мысль просыпаться в теплых объятиях любящего парня, завтракать за одним столом, смотреть вместе фильмы, не заботясь о позднем времени и, чего греха таить, трахаться тоже не по расписанию. Кто ж знал, что для постепенно краснеющего Акумы это все боком обойдется. Он прикрывает уставшие глаза и тихо вздыхает под угасающий хохот Кусакабе. Тот об их отношениях и узнал-то относительно недавно. Чисто случайно. Решил в гости заглянуть, да узнать как у друзей дела с перевозом вещей идут, но вот только не совсем вовремя заявился. Дверь ему открыл не привычно уставший и сонный дотер, а растрепаный и вспотевший Кир, возбужденный, с засосами на шее и голодным взглядом. Думал, с девчонкой он какой-нибудь, но, как оказалось, в квартире в тот момент кроме Сережи с Киром никого больше не было. Тогда то все и встало на свои места. Миша понял те нежные взгляды, адресованные Курседом лохматому чертенку. И случайные касания до оголенных колен Акумы, и слишком долгие рукопожатия, переходящие в открытые обнимашки. Все-все Кусакабе стало ясно. И, что очевидно, без подъебов дело не осталось. — Сучка, можно и не при мне такое балаболить, — показательно закрывая уши руками, вновь отворачивается от них Миша. Не дожидаясь продолжения диалога, Сережа встает с места и спешит выпроводить нежданного гостя из квартиры, под непонимающий взгляд Кира, которому отродясь было и будет поебать на чье-либо мнение о нем и о его «хуевых» идеях, а в дальнейшем и предложениях. *** Как бы то ни было, Курсед оставлять это так не собирался. По пятам весь вечер за Акумой ходил, с жалостью в глазах смотрел и ладошки в мольбе складывал. Но как бы сильно Сережа его не любил и на какие пошлости только не соглашался, все равно не мог побороть свою природную скромность и опуститься на чужой член, еще и с презервативом во рту. — Сере-еженька, — выводя пальцами кружочки на плечах нарезающего морковь Акумы, Кир старался использовать свое последнее оружие — очарование, — мальчик мой, котенок. На все эти слова Сережа, что очевидно, реагировал. Заливался румянцем вплоть до чувствительных ушек, кусочки моркови с рук ронял и нервно перебирал нож в руке, то ли для того чтобы просто ухватиться получше, то ли для того чтобы использовать его на потирающемся щекой о его спину парне. — Малыш, — сладостно тянет Кир, сцеловывая яркий румянец, покрывший бледную шею Акумы полностью. Простыми сопливыми прозвищами дело не ограничилось. В ход пошли руки, залезающие под черную растянутую футболку, нежно давящие на самые любимые места, поглаживающие бока, мягко их сминая, и трепетные поцелуи в шею, от которых Акума тает окончательно. Не долго он продержался. — Блять, ладно, — с грохотом Сережа бьет ножом о кухонную доску, выключая плиту с недожаренным луком в сковороде, и оборачиваясь к наглому, лоснящемуся самодовольством лицу Кира, — уговорил, подонок. Сколько с тобой живу, до сих пор почему-то не привык ко всей хуйне, которую ты несешь. — Что, правда? — на и без того довольном лице расползается широкая улыбка. Последние слова Курсед пропускает мимо ушей, принимаясь расцеловывать открытую шею под тяжелые вздохи возлюбленного, — Сереженька, мой котенок, я тебя обожаю. Закатив на мгновение глаза, то ли от недовольства, то ли от того, что чужой длинный язык мокро проезжается по нежному месту за ушком, Акума пихает Кира в грудь, заставляя нехотя отстраниться, — блять, только помойся. Я не собираюсь брать в рот не мытый член. — Все будет в лучшем виде, малыш, — на последок целуя Сережу в поалевшую щечку, Курсед убегает в душ, но тут же возвращаясь обратно в спальню, потому что забывает банально взять хотя бы полотенце. *** В комнате тепло и комфортно. Свет немного приглушен, в помещении разноситься любимый Киром запах корицы, источаемый заженными на тумбах арома свечами. Переехать сюда было действительно хорошим решением. Квартира не дешевая, находится в самом центре Киева. И цену свою более чем оправдывает. Высокие потолки, новый ремонт, безупречно выкрашенные в белый гладкие стены, такого же качества светлый ламинат, не скрипящие двери и контрастная черная мебель. Дорогая до жути, где половина из нее осталась от прошлого хозяина, который, по всей видимости, был местным олигархом. Здесь и шторы темные редко отодвигаются, не давая проникать теплому свету через панорамные окна, погружая комнату в вечный полумрак. Единственный минус, наверное, — тонкие стены, через которые слышно и соседей, пытающихся успокоить непослушное чадо, и подростков снизу, орущих в разгар самой лучшей в их жизни вписке, и бабку с квартиры сверху. Нахер ей квартира в центре Киева, так еще и на самом высоком этаже — загадка, мучающая парней с момента переезда, особенно по ночам, когда старушке приспичивает вдруг устроить перестановку, двигая скрипящую мебель по поцарапанному паркету. Стены тонкие — все слышно, потому и любовью тут особо не займешься. Уже как две недели секса у Сережи с Киром не было. И последнего это до жути раздражало. То теть Люба с квартиры напротив в дверь за сахаром ломится, то Кусакабе неожиданно и без предупреждения в гости заявляется, то сам Акума занят с грузчиками и перевозом вещей с прошлого дома, коих почему-то слишком много оказалось. И так, возобновить свою половую жизнь Сережа решил не с мягких поцелуев и нежного секса, а с ебанутой идеи надеть презерватив на чужой член. Ртом. Стеклянная дверь тихо щелкает, в комнату заходит Кир. Его бедра обмотаны белым полотенцем, что едва держится на тазобедренных косточках, наровясь слететь от легкого сквозняка, проскочившего сюда через открытую дверь. С все еще влажных волос быстро слетают маленькие бусинки холодных капель. Огибая бледную шею, они скатываются в ложбинку между ключиц, а за ней еще ниже — к подтянутому голому торсу. Его парень безусловно сексуален. Акума этого факта не оспаривает, но ни за что не сможет произнести в слух, слишком стесняется. — Вау, я еще даже не зашел, а ты уже так бессовестно меня взглядом пожираешь, — Курсед откровенно над ним смеется, — значит не только я сейчас умираю от нетерпения? Сережа хотел возразить, если бы слова, очевидно брошенные в шутку, не оказались слишком похожими на правду. Но и этого Киру тоже знать не дано. — Кончай издеваться, делай уже что хотел, — супится младший, отодвигаясь на кровати, оставляя место Курседу, что тут же садится рядом, кладя руку на сложенные вместе колени. — Не волнуйся, Сереженька, кончать-то я буду, — теплой рукой Кир медленно раздвигает дрожащие ножки, нежно поглаживая внутреннюю сторону бедра, — но перед этим я хочу, чтобы ты хорошенько постарался. И глубоко отсосал мне. Ему даже возмущенно пискнуть не дают, грубым поцелуем накрывая горящие губы. Обычно целует Курсед трепетно, поглаживая Акуму то по плечику, то по мягким волосам, осторожно переминая вишневые губы, не углубляя поцелуй. Но сейчас, утомленный долгим ожиданием, Кир берет так, как ему хочется. И наверное, Сереже стоит разозлиться, отпихнуть наглого Курседа и покинуть комнату в обиде, но крепкие руки, не дающие свести колени обратно, и частые покусывания, покалыванием отдающие на истерзанных губах, почему-то горячат еще больше, отбивая все мысли о пресечении начатого. Обманчиво-нежно большая ладонь медленно скользит под ткань черной футболки, оглаживая худенькие бока, не сильно сжимая их под угасающий вздох. Ведет выше, теплыми пальцами касаясь одной бусинки, аккуратно оттягивая, а потом массируя нежную кожу. Кир елозит губами по вытянутой бледной шее, то покусывая, то втягивая засосом мгновенно краснеющую кожицу. Нравится дразнить. Нравится ощущать теплые ладони на собственных плечах, притягивающих еще ближе к себе, слышать надрывные стоны и частые всхлипы, чувствовать мелкую дрожь, бьющую тело под собой от любого прикосновения. — Ки-ир, — на выдохе всхлипывает Сережа, выгибаясь под ласки чужих горячих ладоней. С громким чмоком Курсед отстраняется от покрасневших укусами ключиц, убирая руки из-под чужой футболки. Только коленом между ног «случайно» касается, нежно надавливая, вырывая из чужих уст очередной звонкий стон. — Да, котенок, — остановившись, Кир поднимает на него свое лицо, внимательно вглядываясь в помутневшие зеленые глаза Сережи, не без улыбки создавая непонимающий взгляд, будто совершенно не догадываясь, чего от него хотят. Акума хнычет, лишенный необходимых сейчас как кислород ласк. Закрывает поалевшее лицо руками, хотя, казалось, даже это не поможет скрыть все его смущение. Ступней на ощупь легонько пинает Курседа, который тут же перехватывает его за лодыжку, целуя куда-то в голень. Колено между его ног вновь с нажимом давит на пах, заставляя заскулить и с придыханием заговорить. — Хватит уже издеваться, — полностью ложиться на спину, раскидывая черные лоскуты волос по подушке, закидывая на явно горячий лоб руку. По голосу кажется, что Сережа вот-вот заплачет, упирается ладошками в чужое колено, пытаясь как-то отодвинуться — не выходит, руками его хватают за бока, возвращая в то же положение, — просто дотронься до меня уже... — с секунду Акума медлит, собираясь с мыслями. Хватает чужую руку, кладя немного ниже живота, сжимая длинные татуированные пальцы, — там. Только недавно этот же парень упирался, злился на него за приставания и тупейшие в его жизни предложения. Отнекивался и до последнего не признавал весь бред, что ручьем изо дня в день лился из рта Курседа. А сейчас лежит перед ним, весь открытый и разгоряченный, широко раздвинув ноги, с блестящими желанием, возбужденными глазами. Бог его определенно обожает. Вид разомлевшего от ласк Сережи нехило так бьет по мозгам, заставляет томно сглотнуть. В одно мгновение с Акумы срывают черные шортики, так мешавшиеся все время. А под ними, Боже, дай сил, ничего. — Ты без трусиков? — Сережа вновь краснеет. Краснеет так, что до щеки не дотронуться — обожжешься. С минуты молчит, пряча лицо в ворохе черных волос и таких же черных простынях, в стеснении сжимая и разжимая их в руке. Акума ничего не отвечает, лишь коротко кивает головой, боясь посмотреть в глаза напротив, полные некого восхищения и еще большего возбуждения. — Сереженька, как порочно, — шепчет в самое ушко, прогоняя толпу мурашек по всему дрожащему телу, дотрагиваясь до мальчика снизу, с удовлетворением чувствуя сильную влагу у себя на пальцах, — ты весь такой порочный, — ловит взгляд зеленых глаз, что говорят сейчас сами за себя — его это определено смущает, до дрожи в коленях, — как думаешь, Бог смотрит на тебя сейчас? Одной рукой Кир упирается в кровать, рядом с головой Акумы, а другой медленно водит по чужому члену, пока не собираясь совершать ожидаемых действий. — Думаю, что он дрочит, глядя на твое милое заплаканное лицо, — хмыкает на свой же монолог, заправляя выбившуюся прядь черных волос за горячее ушко, — хотя, надеюсь, что это все бред, — поглаживания переходят на бедра, нежно их сжимая и царапая короткими ногтями. Сережа под ним, кажется, встал бы прямо сейчас на колени, лишь бы почувствовать адекватные движения на изнывающем члене, если бы не крепкая хватка на раздвинутых ляжках, — не хочу, чтобы кроме меня кто-то еще видел тебя таким. Стонущим подо мной, ждущим, пока я наконец трахну тебя. Знала бы бабка сверху, чем двое взрослых парней сейчас занимаются прямо под ее спальней, и как именно упоминается ее обожаемый Бог — точно ахуела бы. Ахуела и все свои иконки на входную дверь бы навешала, чтоб и на километр не вздумали приближаться. Может мебель перестала бы двигать, вслушиваясь в каждый шорох под полом, выжидая момента, когда стоит начать молиться. Акума звонко стонет, тут же закусывая нижнюю губу. Курсед входит на две фаланги, обильно все смазав смазкой, хотя и до этого ее, кажется, было предостаточно. Сразу начинает двигаться, постепенно погружая в узкое нутро и второй палец, что с трудом входит по третью фалангу. Ему уже нетерпиться самому ощутить нежные влажные стеночки, принимающие его до упора с громким хлопком. Но как бы сильно не хотелось осуществить свои желания — Кир парень, все-таки, заботливый и определено любящий. Как только видит заломанные брови и сжатые губы — тут же замедляется, целуя в лоб, не давая потеряться в болезненных ощущениях и глухом чувстве страха. Когда внутри Сережи уже можно свободно двигаться, неожиданно настает момент, когда пальцы с громким хлюпаньем и с таким же громким стоном вынимаются из покрасневшей дырочки. — Малыш, — треплет татуированной рукой чужие волосы, постепенно выводя мальчика из помутневшего состояния. Как только Акума слепо хватает чужую ладонь и медленно открывает глаза, Кир целует приоткрытые влажные губы, нежно проводит языком по ним, облизывая вновь и вновь. — Помнишь, что недавно ты мне обещал? — с губ переходит на приятно горячие щеки, будто в слоумоушен, выцеловывает мягкую кожу. В череде коротких не ровных вздохов и пошлых причмокиваний, отрезвляет лишь недавнее предложение Курседа, на которое Сережа по глупости согласился. Но сейчас, лежа с широко раздвинутыми ногами перед этим самым Курседом, Акума готов списать все на потерянный рассудок и помутневшее сознание, потому что в данный момент это предложение не кажется таким уж нежеланным. — Коте-енок, — сладко, до трясущихся коленей и закладывающих ушей, тянет Кир, поглаживая мягкие бедра, так удобно расположившиеся на собственных, — не представляешь как сильно хочется ощутить твой маленький горячий ротик на своем члене. Сережа смотрит неверяще, смущаясь с каждым грязным произнесенным словом, сжимая постельное белье до характерного глухого треска. Будет не удивительно, что после сегодняшней ночи им придется покупать новое, с более плотным материалом. Курсед с ожиданием в глазах следит за дрожащими ногами, алым румянцем и бегающими зрачками напротив. Сам идей не подает, терпеливо гладит чужие ляжки, давая шанс сделать Акуме все самому. Нравится ему развращать людей. В казино, подначивая других делать ставки выше, прекрасно зная о своей перманентной удаче и победителе этого вечера. В универе, убеждая принести тому самому тихоне гитару в заведение, когда самого уже конкретно подзаебало мерзкое окружение, где нет Сережи, а в особенности та блондинка с брекетами, постоянно лижущая задницу лектора, лишь бы сессию сдать. Но все это хуйня. Ничего не идет в сравнение, когда под властный взгляд карих глаз, Акума самозабвенно опускается перед ним на колени, берет шуршащий пакетик, ярко блестящий от настольной лампы и игривых языков пламени свечи, неумело прикладывает ко рту презерватив, не поднимая стыдливого взгляда, прекрасно чувствуя чужой, будоражащий и совсем дикий. В чем-то Курсед ему все же помогает, дабы потом Сережа не жаловался на свою немощность и неуклюжесть. Развязывает полотенце на бедрах, высвобождая давно стоящий член, кладя ладонь на темную макушку, без прилюдий направляя сразу в нужную сторону. — Давай, Сереженька, возьми его в рот. Ты сделаешь меня самым счастливым человеком на этом гребаном свете, — за волосы Кир немного оттягивает чужую голову, заставляя на мгновение посмотреть на себя. Свободной рукой он любовно поглаживает большим пальцем Сережину щеку, тут же отстраняя ее от пылающего лица. — Сам, малыш. И Акума слушается. Его ведет как от щедрой порции кокаина. Берет член в руку, наклоняясь, разом принимает всю длину. Сверху слышится протяжный стон и Сережа затылком чувствует, как чужая голова откинулась назад, натягивая тонкую кожу шеи как струну, готовую порваться от нелепых движений гитариста-новичка, вот только вместо струн — чернильные рисунки, а вместо гитариста — Акума, играющий, оказывается, не только на шатких нервах, но и на крепком возбуждении Кира. Сережа начинает двигаться, совершая неумелые и рваные толчки. — Умничка, вот так, — закусив губу и заправив черные волосы за ушки, Курсед вновь кладет ладонь на чужую щеку, соскальзывая пальцами чуть ниже, к капающему слюной подбородку, поглаживая словно щеночка. Акума старается сильно, пытается взять больше возможного, скуля, потому что не получается. Открывает рот широко, язык показушно выставляет, намеренно медленно по стволу мажет, берет за щеку, тут же опускаясь до середины, получая в ответ горячую похвалу и сжатые на затылке волосы. Самому приятно от этого становится. Он же не сосал никому ни разу. Ощущать во рту непривычное чувство заполнености, чужую горячую плоть, влажность на подбородке и приятно саднящие краешки губ. Все это заставляет сердце в грудной клетке делать сразу три кульбита одновременно. — Молодец, малыш, — после тяжелого вздоха, охрипшим голосом шепчет Кир, отстраняя от себя Сережу, — но еще пара секунд прибывания в твоем ротике и я бы точно кончил, — смеется на свои же слова, поднимая Акуму с колен, красных, будто стоял он не на полу, а на горячих углях, — садись. Утягивает Курсед мальчика уже на свои бедра, тут же начиная вылизывать открытую шею возлюбленного, пока руками приподнимает чужой таз, приставляя головку к пульсирующей дырочке. Не входит, поцелуями лишь перемещаясь на пухлые губы, углубляя поцелуй, вместе с тем поглаживая поясницу. — Кир, — зовет тихо, отрываясь от чужих губ, шепча в чужое ухо, пальчиками дотрагиваясь до курседовых плеч. Без слов все понимает, хватается за чужие бока, одним рывком насаживая Акуму до конца, под звонкий стон, как он и хотел. Двигается быстро, ловя каждый надрывный вздох, всхлип. Зарывается носом в тонкую шею, пальцами руки свободной играясь с розовыми сосками. Как только член попадает по простате, Сережа выгибается, царапая ногтями чужую спину, стонет громче, чем до этого, закатывая глаза под самое веко. А Курсед смотрит неотрывно, ускоряясь, толкаясь в одну и ту же точку каждый раз, видя, как Акума хватается за него, ногами потряхивает, дрожит безостановочно, теряя дар речи, беспорядочно головой качает, прислоняясь к чужому лбу. Бормочет что-то, захлебываясь в череде будоражащих криков, в губы напротив слепо тычется. — Кир, — будто в бреду повторяет, подмахивая в такт бедрами, — Ки-ир. Оба уже на пределе, Курсед кладет ладони на Сережины ягодицы, сминая их по-хозяйски. В последний раз член упирается в комок нервов, от чего кончают они уже вдвоем, Акума — себе на живот, пачкая и чужой, а Кир — в презерватив, все еще погруженный глубоко в Сережу. *** Кир гладит кончиками пальцев красные коленки, слушая ровное дыхание на груди. Раздвигает две половинки, где все еще вытекает густая смазка жидкими каплями. Акума протестно стонет, хлопая по чужим рукам, что тут же возвращаются на место. — Это было ахуенно. Стоит разлечься на кровати, где черные простыни, кажется, уже насквозь мокрые, сверху все звуки затихают. Значит вывода два — либо бабка умерла, либо уже катает на них заявление в полицию. Но оба варианта оказываются в пролете, когда в дверь начинают неистово тарабанить с воплями о сжигании на костре и публичной казни. Но даже несмотря на это, идеи Курседа больше не кажутся такими уж ебанутыми.