Западный Рай

      Не то чтобы Хэйан как-то отличался от других эпох, — и там, и там было достаточно своих злодеев и героев. Просто в Хэйане все было возведено в абсолют. Абсолютные техники, абсолютное мастерство, абсолютная тьма в человеческих сердцах… Одно Го могла сказать точно: каждый был сам за себя. Умеешь сражаться — повезло, и тебя не убьют в первую минуту, не умеешь — сиди дома и жди, когда какой-нибудь демон решит разрушить твою деревню под основание.       Го не владела совершенными техниками, а о своей территории она могла только мечтать, но мелких проклятий изгоняла на ура, молясь про себя «Наму Амида Буцу», чтобы проклятия покрупнее никогда не встретились на ее пути. Но всякие проклятия и магия — это так далеко и непонятно для обычного человеческого взора, поэтому в славную эпоху Хэйан Го — просто служанка, играющая на кото при дворе местного наместника, а уж всякие магические техники это так — лишь досуг для ограниченного круга лиц.       Чему Го могла точно быть благодарной, так это тому, что еще ребенком кокуси приютил ее в своем маленьком дворце. Перед этим, конечно, в ходе нехитрых действий он отравил прошлого провинциального чиновника со всей его свитой, распалив земли, на которых она жила, в маленькой гражданской войне и утопив глупый честной народ в кровавой бойне, но Го не держит на него зла. Земли постоянно сменяют своих хозяев, как и обычные земледельцы сменяют рисовые поля, когда те теряют плодоносную силу. Каждый в Хэйан кого-то убивает и каждый кого-то спасает, и это нормально, что один наместник пошел против другого, чтобы получить должность получше, да и девушка была маленьким чумазым ребенком, не понимающим, что происходит.       Ее господин в душе был больше воякой, чем политиком, но как и подобает кокуси, он должен был не отставать от своих столичных собратьев, и поэтому при его дворе всегда были музыканты, рассказчики историй, танцовщицы и танцоры. До настоящего оркестра, исполняющего гагаку, ему было так же далеко, как Тайра до Минамото, но скромных одиночных исполнителей он позволить себе мог, хотя и мало что понимал в музыке. Вот Го и получила от жизни счастливый билет — ей не нужно было пахать на полях или лежать под каким-нибудь стариком-генералом, девушка просто выучилась игре на кото, став лучшей в своем деле, и появлялась перед улюлюкающей толпой господ, когда это требовалось, создавая для них приятную атмосферу.       Го играла на кото, когда ей исполнилось десять, играла на кото, когда исполнилось двадцать. Это было единственное, что она умела.       Проклятия были всегда, сколько Го себя помнила. Проклятия были везде. В каменных садах, внутренних двориках, на пахотах, в ее комнате и даже на людях. С помощью струн Го распространяла свою проклятую энергию по помещению и для всех притаившихся проклятий, которые могли слушать, создавала иллюзии, погружающие их в самые приятные воспоминания и миры, а когда проклятия были полностью охвачены кандалами галлюцинаций и уже не замечали того, как игра прекращалась, Го изгоняла их, пока те все еще прибывали в экстазе помутненного разума, или его остатков. На самом деле, техника Го распространялась и на тех, кто просто обладал проклятой энергией, вроде нее самой, но в округе не было никого подобного, поэтому и тренироваться девушке было не на ком. Го могла и на обычных людей наводить иллюзии, но для этого нужно было напрячься, а зачем ей это, когда человеческий разум, обладающий минимальной фантазией, может придумать все сам, если ему будет нужно?       Изгнание проклятий было своеобразным вложением Го в свое спокойное будущее. Она убивала проклятий, сохраняя жизнь кокуси, для которого играла на кото, чтобы кокуси сохранил ее жизнь, и от того ее существование было простым и прозрачным. Го ценила свое спокойствие, пусть даже жизнь сулила ей будущее старой девы, и не требовала большего.       Потребовал большего Сукуна, случайно попав под действие ее техники.       Всего-то глупое стечение обстоятельств — проклятие в человеческом обличье, совершенный заклинатель, пришел, чтобы развлечься в ближайшее поселение и окропить очередную деревушку в крови, а получилось так, что нашел неограненный алмаз среди мусора. Про алмаз, конечно, лишнее, да и техника на него почти не действовала — Рёмен понимал, что картины, которые он видит перед собой, всего лишь иллюзии, — но спокойствие он ощутил. На доли секунды, на миллиметры его душа лишилась жажды убийства. Сказать, что он заинтересовался, значит быть не совсем точным. Это был не интерес, не любопытство, — просто банальное убийство времени и мимолетное развлечение: убить всех и забрать девушку с кото с собой. Это — не судьба и не злой рок. Такова была эпоха. Эпоха бедствий и смерти. Издержка кровавого времени.       Если бы Го была шаманом из рода Абэ, она должна была бы сопротивляться, наверное, положить на кон свою жизнь и умереть, пытаясь убить того, кого никто не мог победить, либо попытаться ценой своей жизни спасти мирных крестьян, которые ни в чем, в общем-то, не были виноваты, но Го в первую очередь была обычной девушкой, и поэтому, как и подобает обычной девушке, склонила голову и колени в поклоне новому господину.       На самом деле, будь у Го хороший учитель, девушка могла бы дослужиться до шамана особого ранга. С иллюзиями и инструментом, почти проклятым орудием, в руках ее расширение территории могло бы быть весомой проблемой для проклятий высокого уровня во многом благодаря их человечности, но Сукуна не собирался ее учить и уверил девушку в том, что ее сила и для изгнания слабых проклятий мало подходит. Чему он ее научил, так это тому, как быть ему удобной. Немного подправил технику, заставил надеть более дорогое кимоно и усадил на татами подле подушек, на которых лежал в тихие вечера.       Го неторопливо заиграла спокойную мелодию, перебирая тугие струны, и окунула пространство вокруг себя в иллюзии весенних теплых ночей, утопающих в цветах сакуры. За настоящим окном бушевала метель.       Сукуна поморщился от приторно-сладких картин перед глазами, но слушать переливы кото все же продолжил. Занятно получается. Если бы эта девчонка была хоть на мгновение проворнее и хитрее, его расслабленность могла бы стоить ему жизни.       — Тебе следует разнообразить свои иллюзии, чтобы я не потерял к тебе интерес раньше времени, — многозначительно изрек колдун, сощурив несколько пар глаз в сторону ее затылка.       Го не помнила своей фамилии, у нее было только имя, кото и пейзажи, которые она наблюдала из своей комнаты во дворце наместника.       — Я могла бы показать вам ваши счастливые воспоминания, — обернулась девушка через плечо к заклинателю за своей спиной, не поднимая взгляда от пола, и продолжила: — но у вас их нет, господин, поэтому в моем запасе только свои.       — Тогда покажи свои.       На самом деле, Рёмен хотел поиграться с девчонкой и убить. Он обещал себе сделать это на следующий день, потом откладывал на неделю, затем на месяц, и так прошло несколько лет, а она все еще сидит на татами подле его подушек, играет на кото, показывая иллюзии каких-то восточных танцовщиц, которых когда-то видела в столице, Сукуна все еще слушает ее музыку, прикрывая глаза и забывая о крови, которую пролил в этот день. Он гладит Го по голове, словно послушную собачонку, и впервые замечает, какие густые у нее черные волосы, как они струятся по ее спине, теряясь в полах кимоно, и какие тонкие у нее плечи…       Это чувство ему не нравится. Тот, кто отрицает любовь, не должен привязываться к слабым. Не к девчонке, у которой нет даже фамилии.       Правда, буквально через несколько дней, на них напали, и у Сукуны уже не было времени, чтобы размышлять на темы любви и его природного гедонизма. Возможно, несколько лет назад он совершил ошибку и подпустил к себе самого опасного своего природного врага, который своей музыкой размягчил ему нутро, но даже вслух проговаривать эту мысль было смешно. Да и Го уже не было, чтобы продолжать пространные рассуждения.       Девушка лежала с перерезанным горлом на татами подле его подушек. Ее густые черные волосы беспорядочно струились по плечам и полу, кимоно обнажило острую ключицу, а глаза были такими тошнотворно-мертвыми, что Рёмен ощутил мимолетную грусть.

***

      Снова встретил Го Сукуна в теле Итадори, когда тот пришел в магический колледж. Узнал ее по затылку с густыми черными волосами и узким плечам.       В этой жизни у девушки была фамилия и любящая семья. У нее были друзья-шаманы и смысл к существованию. Раньше ее глаза были мертвыми, как у рыбы, выброшенной на берег, а сейчас совершенно другие — живые, искрящиеся весельем. Король проклятий даже немного удивился таким разительным изменениям, хотя за его-то жизнь удивление — это что-то почти невозможное.       — Я здесь не столько шаман, сколько кто-то вроде психолога, — задумчиво произнесла девушка, надув губы. — Так что обращайся за моральной помощью в любое время, Итадори-кун!       Она открыто смотрела в чужие глаза, не пряча свой взгляд в ногах, и улыбалась слишком широко, как не улыбалась еще ни разу и никому в первой жизни. У Юджи от такой улыбки даже на минуту сердце зашлось чуть быстрее в своем ритме. Конечно же, молокосос ей тоже заинтересовался. Сукуна мрачно подумал, что эта улыбка должна была быть его.       Надо отдать должное, в этой жизни Го была интереснее, чем в предыдущей. В этой жизни и над ее техникой Сатору поработал получше, правда, все равно почему-то выучил не в боевую позицию. Итадори пришел к ней после смерти Дзюнпея, убитый горем и ненавистью.       — Я сейчас учусь так распространять проклятую энергию, чтобы сила действовала выборочно, но пока у меня это мало получается, поэтому приходится сидеть в отдельном помещении, — смущенно посмеялась девушка, садясь на колени возле первогодки.       Го аккуратно настроила инструмент, надела плектры на пальцы и заиграла на кото, перенося мальчишку в прошлое, в одно из его веселых воспоминаний.       — Ого, Го-чан, как здорово! — воскликнул Юджи, оживившись. — Я будто нахожусь в 5Д-кинотеатре!       Терапия работала, и мрачные мысли первогодки уходили на второй план. Теперь он часто приходил к Го, чтобы отдохнуть после тренировок или расслабиться после сложных заданий. Парень рассказывал ей, что творится у него на душе, а девушка спокойно слушала, изредка добавляя что-то свое, потому что ее истинным ответом всегда была музыка. Иллюзия, которую она тщательно подбирала под каждую ситуацию и человека с такой же точностью, как атомные часы показывают мировое время.       В один такой вечер иллюзия Го почему-то дала сбой, и Итадори очутился не в своем воспоминании и не на свидании с Дженнифер Лоуренс, а в маленькой комнатке традиционного японского дома. Через бумажное окно в комнату влетели лепестки сакуры. Он сам сидел на мягких подушках, а Го почему-то была возле него, в ногах, но не в форме шамана, а в дорогом традиционном кимоно, словно женушка самурая. Девушка и сама удивилась. Она хотела пробудить воспоминание Юджи, а вышло что-то совсем другое.       — Потому что это мое воспоминание.       В своей манере произнес демонический рот на лице парня.       Итадори удивленно прихлопнул его рукой, но тот появился в другом месте уже вместе с маленьким глазом, внимательно осматривая им помещение.       — Твое самое счастливое воспоминание — это пустая комната?.. — тихо спросила Го, перестав играть.       Иллюзия развеялась, рассыпавшись на сотню маленьких осколков. Лепестки сакуры унес ветер с последней грезой.       — Она не была пустой.       «В ней была ты», — хотелось ему сказать, но разве эта дурочка поймет?       — Какой же ты извращенец, Сукуна! Самые счастливые воспоминания связаны с утехами над бедными девушками, — покачал первогодка головой в негодовании.       Юджи еще раз хлопнул по рту проклятия рукой, и оно наконец исчезло. Го криво улыбнулась, став более задумчивой, чем обычно.       Раз уж Рёмен начал действовать, то свое действо он должен закончить, поэтому, когда Итадори уснул, Сукуна взял контроль над его телом и пришел к комнате Го. Как застенчивый школьник, Король Проклятий простоял возле двери с минуту, не решаясь ее открыть, словно своим бессмертным умом понимал, что то, что он сделает дальше, невозвратимо перечеркнет ее будущее. Но рука постучала в дверь, а еще через минуту та отъехала в сторону, являя взору демона заспанное лицо девчонки в короткой ночнушке. Когда она поняла, кто перед ней стоит, Го приоткрыла рот в немом удивлении и в страхе отступила назад. По уставу девушка должна была начать бить тревогу, но Сукуна, предугадав это, зажал ей рот рукой и затащил чуть дальше в комнату, сказав, что никому не навредит, если она никому о нем не расскажет. Го девушка послушная, поэтому кивнула, и ее отпустили.       Рёмен выглянул в коридор, осматривая его на наличие нежданных гостей, и никого не увидев, закрыл дверь комнаты на замок, разворачиваясь в сторону молчащей шаманки:       — Сыграй мне на своем кото.       Почему-то Го не удивилась, лишь немного нахмурилась, но взяла кото со стола и села на пол, настраивая струны. Демон расположился напротив нее на незастеленной кровати, подперев подбородок рукой. Как же привычно и тошно одновременно.       Мелодия полилась по помещению, унося демона в далекое прошлое. Снова на мягкие подушки, в комнату с холодным татами и девушкой, играющей на кото, которая зиму превращала в весну, а осень в лето. Король проклятий прикрыл глаза и улыбнулся. Та же самая композиция.       Только Го этого не помнит.       Когда инструмент затих, а иллюзия спала словно наваждение, возвращая проклятие в маленькую комнатушку общежития, Сукуна медленно поднялся со своего места и подошел к девушке, все еще сидящей на коленях. Шаманка посмотрела на него с опасением в глазах. Впервые так свободно за все их две жизни. Глаза в глаза. Они у нее, оказывается, светло-карие. Но этого опасения, этого ее взгляда, густых черных волос и узких плеч хватило для того, чтобы Рёмен наклонился, взяв ее за подбородок, и поцеловал, сминая податливые женские губы, мягкие такие и нежные, своими. Го попыталась вырваться, царапая его плектрами на пальцах, но что ей противопоставить демону, владеющему Гробницей? Тот лишь хмыкнул, разрывая поцелуй. В последний раз посмотрел на потерянную девушку и вышел из комнаты.       Больше Сукуна не появлялся.       Пока не захватил тело Мегуми.       В этот раз, представ перед Го в своей новой форме, он ожидал ее нападения. Она все-таки была шаманкой с промытыми Годжо мозгами, но даже так нападения он не дождался. Виноваты ли учителя или друзья, вбившие ей в голову, что техника иллюзий безобидна для проклятий, или виноват сам Сукуна, что вообще к ней пришел, но девушка сложила руки на коленях, опустив взгляд на свои сцепленные пальцы, и сказала, что тот может убить ее прямо сейчас.       — Это слишком просто, — усмехнулся Король Проклятий. — Я заберу тебя с собой.       — Было бы логичнее, если бы ты пришел за Тенгеном, а не за девушкой, лишь играющей на кото, — тихо сказала Го, пытаясь держаться ровно, словно не она сейчас причастна к вопросу выбора: умереть за добро или выжить, последовав за злом.       — За Тенгеном придут другие, а мне нужна ты.       Го подняла голову, подавившись кислородом в удивленном негодовании, ее маски треснули и разбились вдребезги, являя Рёмену настоящие эмоции, — такие молодые, еще совсем детские. Она же совсем еще девчонка. Куда ей тягаться с тысячелетним проклятием? Шаманка хотела спросить, зачем она ему нужна, но так же резко проглотила все вопросы, тяжело вздохнув, и вновь посмотрела в пол.       Сукуна чуть не сошел с ума от ее покорности, криво улыбнувшись.

***

      Рёмен плавал в ванне из крови, пропитывая душу Мегуми отчаянием, и слушал, как девушка с густыми черными волосами и тонкими плечами играет ему на кото. Кэндзяку стоял в стороне, снисходительно улыбаясь. Если бы не протекция Сукуны, Го была бы уже мертва. Сугуру не любит таких жалких людишек.       Король Проклятий вновь лежал на подушках, а шаманка сидела на татами возле открытого бумажного окна. Месяц был трупно-желтым, перевернутый в виде насмехающейся улыбки. Ветерок залетал в комнату. Один из таких порывов подхватил черные волосы девушки с тонкими плечами в дорогом кимоно.       — Тебе настолько нравится эта клетка? — вдруг спросил Кэндзяку. — Может быть, ты всегда хотел не достойного противника, а покоя?       Рёмен медленно перевел взгляд в сторону Гето. Тот нервно улыбнулся, примирительно подняв руки, и вышел из комнаты, всколыхнув иллюзию рябью.       Сукуна никогда об этом не думал. Скорее, не позволял себе об этом думать, потому что давно понял одну простую истину: он никогда по-настоящему не получит от жизни того, чего хочет, хоть когда-то и весь Хэйан был в его руках. Это проклятие сильных — вечное сражение без победителя и проигравшего, и уже тебе выбирать, будешь ты нападать или защищать слабых. Это сражение длится эрами, ему нет конца, и возможно, самое потаенное желание Сукуны в этом и заключалось — подавить саму его суть, убить с корнем это сражение в его душе.       А может быть, он и правда хотел покоя, вечного сна, показывающее одно и тоже застывшее воспоминание, словно заевшую пленку. Разве виноват тысячелетний демон в том, что за все свои сотни лет у него набрался лишь один приятный эпизод в прошлом, от которого не тянуло брезгливо поморщиться? Воспоминание, отсылающее к десяткам одинаковых вечеров, скучных, простых, в которых не менялись ни действующие лица, ни внешнее окружение, он даже не мог толком понять, почему его память так в них вцепилась, запомнив каждую мелкую деталь, но нутро продолжало настойчиво требовать продолжения, повторения, еще попытку сбежать из реальности, в которую он сам себя погрузил. И Сукуна покорялся своей слабости.       Что именно было «слабостью», он не знал: то ли его потребность в этих иллюзиях, то ли неспособность прожить без них, то ли сама Го. Сукуна слабых ненавидел. Единственное, что он мог для них сделать, — это посмеяться и раздавить, как муравьев под своими ногами. Готов ли он раздавить себя? На этот вопрос Рёмен впервые не может ответить.       Он привык брать, подчинять чужую душу, а не тело; физическая близость ему была не нужна. Он привык резать, разрушать, убивать, сжигать, слушать предсмертные крики и вдыхать запах сырого мяса. Но смотря на эту девчонку, Сукуна терялся в своих желаниях.       — Если я буду умирать, сыграй мне на кото перед смертью, — зачем-то сказал демон, улыбнувшись.       — Хорошо, Рёмен.       Рёмен… Давно его так не называли. Как жаль, что время вспять уже не вернуть. Он бы многое хотел изменить.       Король Проклятий лег на колени девушки с густыми черными волосами, марая ее кимоно в крови, и впервые за долгое время уснул. Было бы славно, если бы она убила его во сне.